Бывает так, что студенты посещают пары лучше, чем преподаватель. ⁠ ⁠

У нас тут весёлая такая ситуация сложилась. Как обычно, в новый семестр - с новыми предметами и новыми преподавателями. Одна из новых дисциплин - правоведение. Ну так вот, три недели прошло - а вместе с ними и пять пар правоведения, а преподавателя мы не видели.

В общем, началось всё стандартно. Среда, синяя неделя, новое расписание. Две пары правоведения с незнакомым преподавателем, да ещё и с восьми утра (остальные дни во вторую смену). Кто смог проснуться, приползли к началу, остальные постепенно подтягивались. Сидим, ждём. Пятнадцать минут прошло, полчаса прошло. Тут мы смекнули, что, как это иногда бывает с первыми парами новых предметов, преподаватель забыл/проспал/вообще был в отъезде. Прошло 50 минут, решено было разойтись. Староста остался разбираться. Он подошёл к началу второй пары, и, убедившись, что правовед так и не телепортировалась в учебный корпус, стал искать, с какой она вообще кафедры. Не помню точно, но, вроде, в тот день он не смог это выяснить. Но позже нашёл, и переговорил там с местными людьми науки. Они и сами её с начала семестра не видели. Позвонили - сотик вырублен. Дали ему номер и обещали сообщить, если выйдет на связь.

Ладно. Следующая среда, красная неделя, изменённое расписание. Теперь среду перекинули в привычную вторую смену. Всего две пары, первая из них - правоведение в 14:30. Приходим в это время - та же картина маслом. Посидели полчаса, сходили пожрать, затем пошли на следующую пару (другой предмет). Староста не дозвонился до горе-преподавательницы, пошёл обивать порог деканата снова. Там ему доложили, что тоже не смогли выйти с нею на связь.

Спустя несколько дней дозвонились-таки! Староста ей тоже звякнул. Ответ был странен и комичен: мол, эта самая правоведка приходила каждый раз к восьми утра в ту же аудиторию и ждала нас минут десять, затем уходила. Уточнили, в какую аудиторию и какого корпуса она приходила. В этот же. Так, ядреть, она там шо, портал в параллельную реальность открыла. Вторая среда - ещё ладно, мы там по новому расписанию учились, а она припёрлась по-привычке в восемь, но как мы с ней не пересеклись на первой неделе.

По личному мнению старосты, тон голоса её был таков, что она явно врёт. Пообщались с нашей кураторшей. Она сказала, что, если на следующей неделе эта дама не появится, сообщить. Тогда она позвонит причастной к составлению расписания женщине, у которой есть контакты всех преподавателей, чтобы та уже нашей правоведке пояснила за расписание. Этот метод хорош тем, что деканат не узнает и по шляпе преподавательнице не надаёт. Типа лояльненько так до неё достучаться - мол, скажи спасибо, что не сдали декану.

Ладно, решили дать ей третий шанс, и на следующей неделе - снова красной, когда две пары правоведения, - нехотя явились основным составом. Опять её нет! Да ёфаймать.

Подождали пятнадцать минут, затем староста вышел и звякнул ей. Трубку взяла. Сказала, что приходила к восьми, как обычно, а нас всё нэт.

Староста сделал для неё открытие, что две недели как учимся по новому расписанию. Та говорит, с утра посмотрела специально - написано было, что с восьми. В общем, идти к нам она не собиралась. Староста зашёл обратно в аудиторию и объявил внеочередной выходной. Ох и мату было! Особенно от самого близко живущего (через улицу), что чтобы узнать это, ему пришлось припереться в корпус, а теперь ещё идти обратно. XD

А расписание-то на первом этаже реально висело старое. Его удосужились поменять как раз в среду после обеда, так что, формально, правоведка могла по незнанию прокакать три последние пары из тех, что пропустила с нашей группой. Но в жизни всё работает не так: ей в обязательном порядке должны были позвонить и доложить об изменении в расписании. Даже если у неё был вырублен телефон, её бы долбали звонками каждый день до тех пор, пока она не включит свой аппарат телефонический и не примет звонок. Следующая нестыковка: она никак не подала виду, что студенты не посещают занятия. Где докладная на нашу группу и мат-перемат с нашим деканатом, как это обычно бывает? Словно её устраивало такое положение дел. Ну и третья уже ранее озвученная странность - на первой неделе в восемь часов мы были на месте и с самого начала. А вот она - нэт, что бы она ни говорила. В общем, есть подозрения, что по крайней мере две первые недели, пока был выключен телефон, она просто где-то отгуляла. А с большей вероятностью гуляет до сих пор, поскольку должна была знать о новом расписании, и ссылаться на то, что болтается на первом этаже и с запозданием обновляется, глупо.

843 поста 3.5K подписчиков

Интересно, а есть ещё в нашей стране вузы, куда студенты пришли не за корками, а для получения конкретной профессии? Остались ли вузы, где преподы работают, обучая студентов, а не прогуливают в черную по полсеместра?

Когда училась на втором высшем на заочке, у нас тоже была похожая препод. Противная баба, которая на лекции приходила в потертых спортивных штанах, лохматая, с дико накрашенными размазанными глазами. Как будто только что с пьянки на даче приехала. Постоянно надолго опаздывала, могла оскорбить студента, на экзамен по своему предмету эта сука опоздала на 3 часа! А поскольку это вторая вышка, люди все взрослые, то жаловались, конечно, постоянно. А деканат только руками разводил "Вы не первый выпуск, который ею недоволен, ничего не можем сделать" Вроде как, была какой-то родственницей, чуть ли не тещей проректора, который всю эту программу курировал. На любовницу эта потасканная пропитая тетка точно не тянула)

Посмотрите расписание других групп, у кого еще ведет этот препод, состыкуйтесь, узнайте велись ли у них занятия. Если нет то на основании коллективного заявления в деканат разборочки будут)

Нафига правоведение в непрофильных учебных заведениях.

Достаточно пару раз довести до деканата такое посещение преподом занятий и выпизднут ее за прогулы.

кстати, синяя неделя - это как?

НавеялоНовый семестр тоже

Пришли, проходит 15 минут, преподавателя нет. Звоним. Он отвечает и тупо посылает звонившего, мол некогда ему. Ну ок. Ждем следующую пару. На нее другой преподаватель опаздывает на 13 минут.

Прошла неделя. Пришли на другую пару. Проходит полчаса, преподавателя нет. Староста идет на кафедру. Оказалось, что проблема с расписанием и он думал, что будет в другое время пара

На той же неделе были лабы у другой подгруппы. Преподаватель (еще один, другой) тоже не предупредил, что его не будет. Только через полчаса как все пришли

История не очень в тему.

Ввели на нашем мехмате один экспериментальный предмет.

Подчеркнуть элитарность и престиж заведения.

Но даже для нас (настоящих математиков настоящего мехмата) он был чрезвычайно сложен.

Собственно понимали и разбирались в нем всего три преподавателя, больно уж мудреная и заковыристая дисциплина.

Быстро выяснилось что Честно сдать его невозможно в Принципе, потому как для понимания надо быть либо заведомым гением, либо доктором наук, а не студентом.

Поэтому экзамен происходил следующим образом, принимающий раздавал билеты и выходил из аудитории.

Все дружно как под копирку списывали ответы из конспектов и, после возвращения преподавателя, сдавали тупо читая по бумажке.

И вот однажды, на очередной сдаче экзамена, все успешно содрали - ждут.

Обычно уходил на полчаса-час.

Час - нету, полтора - нету, два - нету.

Пошли на кафедру - нету.

Пошли в деканат.

Деканат стал его искать, экзамен все таки (сотовых тогда еще не существовало в природе), звонить по разным номерам.

В итоге выяснилось, что товарищ вышел, пошел на кафедру, посидел там полчасика да и поехал домой.

Потому как такой фиктивный экзамен совершенно вылетел у него из головы.

После сего события деканат наконец то опомнился и этот предмет из программы убрали.

Вот сейчас, являясь без пяти минут доктором наук, перечитываю конспекты, а ясности не прибавляется.

Ну, если вы не юристы, то правоведение так себе предметец, для галочки. Может старосте было бы лучше звякнуть ей и предложить заранее автоматом всем проставить зачеты/экзамены, и не ходить на эту пару вообще ни ей ни вам. Так как говорится и волки целы и овцы сыты, и пастуху вечная память.

Была у нас преподша любительница опоздать минут на 20 и отпустить на 30 минут раньше. Если не дожидались - скандал, а пара 4-я, в пятницу, всем хочется домой

Вот читаю разные истории про универы всякие, институты и завидую: нет препода - нет пары. А в моей шараге так не прокатит, всем потом мозги отлюбят.

И это всё, что нужно знать об отечественном образовании.

Целевое поступление как способ обхода ЕГЭ⁠ ⁠

Как человек, который успел закончить советскую школу, я не склонен испытывать пиетет перед "лучшем в мире образованием", в то же время не буду его очернять. Система как система, которая имела большие достижения, после чего стагнировала и становилась хуже и хуже. А потом пришли девяностые, и началось скатывание до дна.

Одним из огромных минусов той системы была система выпускных и вступительных экзаменов. Меня могут сколько угодно убеждать в обратном, но я прекрасно помню, что представляли из себя "те самые, лучшие в мире" экзамены - ученики массово списывались, а учителя делали вид, что не видят этого. Тянули любимчиков, топили нелюбимых. А вступительный не всегда, но очень часто, превращался в конкурс взяток, особенно на популярных направлениях.

А потом пришёл ЕГЭ, который не сразу, но все же переломил ситуацию к лучшему. Да, он несовершенен, но на земле нет совершенства. При всех своих недостатках он гораздо честнее, объективнее традиционной формы экзамена, и даёт реальный шанс поступить достойным.

Так случилось, что в этом году пришло время сдавать экзамены и моей дочери. Результат получили неплохой - 279 баллов, из них 100 баллов по русскому языку. Если учесть, что во многих Вузах дают ещё два балла за участие в ГТО, то результат ещё "вкуснее".

Но проблема в том, что она по какой-то семейной традиции хочет стать врачом. Уж больно много родственников в трех поколения у меня медики, да и жена тоже. А в медицинских Вузах традиционно очень высокий балл и конкурс . Но 279-281 балл нам всегда давал практически гарантированное поступление на бюджет как в нашем ВУЗе, так и в большинстве нестоличных медицинских ВУЗах. Но, как оказалось, только не в этом году.

В этом году большинство мест было по целевым направлениям - 75 процентов. Остаётся ещё 25 процентов по федеральному бюджету, но вот засаде, 10 процентов из этого остатка отданы на специальную квоту, ещё 10 - на особую. По специальной поступают социально незащищённые группы: инвалиды, многодетные, сироты, а по особой - участники СВО и их дети. В результате по общим основаниям поступают, на минутку, пять процентов выпускников. Если вы посмотрите контрольные цифры приёма, то количество мест по общему конкурсу поражают - 4, 6, изредка 10-12 мест. Остальные сотни и десятки - по целевым местам и льготным основаниям.

Минутка фактов (на примере Саратовского медицинского института)

В 2021 году по свободному конкурсу было 122 места, осталось 22. Зато целевых мест было 271, стало 341.

Так выглядят наихудшие результаты абитуриентов, которые поступили на общих основаниях (лечебное дело)

А такие результат у целевиков (Лечебное дело). Но это еще не все, любуемся, какие блестящие результаты у тех, кто поступает по целевому набору в педиатрию (конец списка)

Интересно, как хорошо будут лечить детей откровенные троечники?

Окей, скажет внимательный читатель, ты же сам за ЕГЭ, сам за меритократию. Пусть поступит 4, 6, 10 человек - но они будут лучшие, иметь по 300, а то и по 300+ баллов. И я согласен с этим, это будут лучшие. Но вот остальное вызывает у меня сомнения и возмущение. Начну с льготников, я согласен с тем, что детей необходимо поддерживать в тяжёлой жизненной ситуации. Но вот никто мне не разъяснить, в чем вселенская справедливость, когда не поступит человек с 290 баллами, потому что ему "не повезло", что он не сирота, и что у него в семье два ребёнка, а не три. А поступит сирота с 142 баллами (и это суровая реальность) или ребёнок из многодетной семьи, который имел всего 160 баллов. Если вы не верите мне - то смотрите архивы со списками поступивших в прошлых годах, да и списки тех, кто поступит в этом. А потом начинаются проблемы, потому что образование, в том числе и очень нелёгкое медицинское, требует систематических упорных занятий. А троечники (буду честен, а как ещё назвать их с такими то результатами) просто заваливают первую же сессию, но зато они, назову вещи своими именами, занимают чужие места, места тех, кто был гораздо достойнее.

Но, увольте, скажет вдумчивый читатель, а как же целевые места? Их аж 75 процентов, не просто же их столько сделали. И я согласен с вами, я понимаю, что государство таким образом борется с пустыми поступлениями. Так я называю тех, кто пошёл в институт ради диплома, после чего не пошёл работать по специальности. Хотя я считаю безумием и наличием уж очень узкого горизонта планирования, когда человек с высшим медицинским идёт в ногтевой сервис или подобные сферы. Да, на начале работы он выиграет, но по итогам проиграет во всем. Но я не об этом, про это отдельный разговор.

А с целевиками другая проблема - направление очень часто дают тем, кто его просто не заслужил. Мы перестраховались и получили его, хотя, уверяю, это было нелегко. Но все же у дочери один из лучших результатов в районе, если бы не такое куцее число мест по открытому конкурсу - его бы и не брали. Да ещё и мать медик. Такое же направление дали и её однокласснику, который получил довольно скромные 192 балла. А вот другой однокласснице с неплохими 242 баллами отказали, и теперь практически гарантированно она либо пролетает, либо получает дорогое платное образование. Зато дали направление девочке из посёлка Н., который вообще не в нашем районе. Но балл сказать не могу, вполне возможно, что она и достойна, настораживает только то, что её отец, естественно случайно, очень хороший друг главврача.

И вот тут и начинается то, о чем я написал в заголовке - такая массовая "целевизация" даёт очень широкое поле для того, ради чего и затевали эксперимент с ЕГЭ - возврат к коррупции, блату и несправедливому отбору. Когда целевое направление дают за деньги (увы, даже сумму могу назвать, у нас порядка 150-200 тысяч), по знакомству, нужным людям. То есть мы возвращаемся к тому, от чего ушли.

Что делать в этой ситуации? Глупцы начнут кричать: "Отмените ЕГЭ, это отупление, дебилизация, надо вернуться к истокам, к лучшей в мире системе, дайте возможность поступить детям". Что не сильно красит этих людей, и уж тем более систему, в рамках которой они получили образование. А оно нацелено дать не только навыки, но и умение получать их, анализировать и приводить к определённым выводам, а не орать благоглупости, лозунги и повторять сплетни и юморески Задорного. Лично я вижу тут несколько вариантов решения проблемы:

1. Отменить льготное и целевое поступление совсем, но обязать обязательную отработку после ВУЗа всех выпускников. Плохой вариант.

2. Обязать проводить открытый конкурс главврачом больницы среди конкурентов на получение целевого направление. Это лучше, но проблема не решает глобальную. Ведь если за ним придут выпускники с 140-170 баллами, потому что других нет - опять поступят троечники.

3. Наиболее оптимальный - сделать открытый конкурс в министерстве здравоохранения области. Подать заявку могут все, получат лучшие. По сути тот же конкурс на общих основаниях, но тогда можно ужесточить требования к обязательности отработки после получения диплома.

Ну и другие варианты можете предложить вы, а можете и доказать, что я неправ.

Воспоминания институток. Суровый быт институтов благородных девиц⁠ ⁠

Воспитанницы Смольного института благородных девиц на уроке танцев (1889)

Долгое время важности женского образования значения придавали мало. Дочки крестьян или мещан ходили в те же школы, что и мальчики, чтобы просто научиться читать и писать (если вообще ходили). «Благородия» обычно учились на дому, и знания их даже в начале 19 века часто ограничивались умением болтать по-французски, читать и писать, танцевать и музицировать. Некоторые отправляли дочерей в пансионы, где изначально не было чёткой и единой программы, а девочки учились «чему-нибудь и как-нибудь». На фоне этого институты благородных девиц стали важным явлением в общественной жизни дореволюционной России. Давайте посмотрим, как жилось барышням-институткам.

Первым российским учебным заведением для девочек считается Смольный институт, основанный по указу Екатерины II в 1764 году при Воскресенском монастыре. Фактически он был закрытым пансионом, рассчитанным на 200 воспитанниц из числа «благородных девиц». Поступить в институт могла девочка не старше 6 лет, и родители давали расписку о том, что не будут пытаться забрать её до конца двенадцатилетнего обучения. В институте было 4 класса: первый - от 6 до 9 лет, второй - от 9 до 12, третий - от 12 до 15 и четвертый - от 15 до 18 лет. Позже классов стало три.

Однако аристократы вначале не спешили отдавать в него дочерей, поэтому воспитанницами чаще всего становились сироты и дети из благородных, но обедневших семейств. Более того, находилось немало людей, которые не понимали, зачем вообще давать девочкам образование, и оттачивали на смолянках свое «остроумие». Появился даже стишок:

Иван Иванович Бецкой,

Д. Г. Левицкий "Смолянки" (1772—76)

И. И. Бецкой – президент Императорской академии художеств, инициатор создания Смольного института и Воспитальных домов в Москве. Есть мнение, что шутки про дур были связаны с несовершенством программы и оторванности девушек не только от семей, но и от реалий обычной жизни.

Первый же выпуск смолянок показал, что идея была действительно здравая и своевременная. Девочек учили «словесным наукам», иностранным языкам, географии, арифметике, музыке, танцам, основам домоводства, но основной упор делался на нравственное воспитание и хорошие манеры. Образование в институтах благородных девиц было преимущественно гуманитарным, учебная программа проще, чем в заведениях для мальчиков. Если Екатерин II задумывала институт как кузницу просвещённых женщин, которые могли бы нести пользу обществу, то супруга Павла I императрица Мария Фёдоровна видела его главной целью воспитание прежде всего будущих матерей семейств, поэтому программу заметно упростили, и упор сделали на иностранные языки, танцы, музыку, хорошие манеры.

В 1797 году по инициативе императрицы Марии Фёдоровны был создан второй известный столичный институт – Мариинский. В 1798 году открылся и третий – Екатерининский, рассчитанный прежде всего на детей малоимущих «благородий». В тот же год Екатерининский институт был открыт в Москве. В 1810-е году появилось еще два известных учебных заведений – Патриотический институт и Харьковский институт благородных девиц. Первый был открыт в 1813 году по инициативе созданного за год до этого Санкт-Петербургского женского патриотического общества. Долгое время он не имел официального названия. Его называли по-разному: Сиротским училищем 1812 года, Училищем женских сирот 1812 года, Домом воспитания сирот 1812 года, а также Сиротским отделением 1812 года, Училищем женского патриотического общества, Институтом женского патриотического общества и просто Патриотическим институтом. Последнее название было официально закреплено в 1827 году. Как видно из названия, первоначально в нём учились дочери погибших в 1812 году офицеров. В 1812 году принял первых учениц Харьковский институт, созданный по инициативе Общества благотворения для оказания материальной помощи попавшим в бедность дворянам. До 1818 года он существовал за счет пожертвований харьковских дворян, затем был принят под Высочайшее покровительство императрицы Марии Фёдоровны. Долгое время он был самым известным женским учебным заведением на Юге Российской империи. В 1834 голу был основан институт в Киеве.

Разумеется, в каждом институте были свои особенности, но принцип организации учебного процесса был схож. Из воспоминаний смолянки А. Соколовой, выпускницы 1852 года: «Привезли меня семилетней девочкой в Петербург и отдали в “Смольный” <. > Состав институток был самый разнообразный. Тут были и дочери богатейших степных помещиков, и рядом с этими румяными продуктами российского чернозёма - бледные, анемичные аристократки из самого Петербурга, навещаемые великосветскими маменьками и братьями-кавалергардами; тут же и чопорные отпрыски остзейских баронов, и очаровательные девочки из семей польских магнатов (потом всю жизнь они будут метаться между восторженным обожанием августейшей российской фамилии и горячей любовью к своей подневольной родине) <. >

Впрочем, в этом заведении “Для благородных”. воспитанницы должны были забыть о знатности и титулах своих родителей на все время своего учения, равно как и о различиях среди одноклассниц в одежде (понятие о классе включало в себя и его неизмененный в течение девяти лет состав, и класс как одна из трёх ступеней (по три года в каждом) нашего – пребывания в Институте). Одинаковыми у одноклассниц были даже прически. Так, "меньшой" класс должен был обязательно завивать волосы, средний – заплетать их в косы, подкладываемые густыми бантами из лент, а старший, или так называемый “белый” класс, нося обязательно высокие черепаховые гребёнки, причесывался “по-большому”, в одну косу, спуская её, согласно воцарившейся тогда моде, особенно низко.

Урок географии в Смольном институте

Класс независимо от его “временного” названия делился на группы по воспитанию (“дортуары” - каждая группа спала в своей комнате и была в течение всех девяти лет неизменна по своему составу; в нашем классе было десять дортуаров) и на отделения по степени своих познаний (по успеваемости). Здесь мы поступали в ведение учителей (учительницы полагались только для музыки и рукоделия).

Учителя (одни и те же во все девять лет) занимались с нами, углубляя по мере наших возрастных и индивидуальных возможностей наши знания по преподаваемым ими предметам; нянечки (их нанимали из числа выпускниц “Воспитательного дома для сирот из народа”); пепиньерки - в качестве младших воспитательниц (эти спали в дортуарах вместе с нами), классные дамы (их работа по воспитанию считалась особенно ответственной), и тем более классная инспектриса (самое важное в каждом классе лицо) – все оставались с нами на всё время нашего пребывания в Институте».

Внешние различия пытались сгладить, но всё же отношение к столичным аристократкам было лояльнее, чем к дочкам провинциальных помещиков. К тому же в институте, существовала и вторая половина, «которая формально считалась равноправной, но – для девочек из семей "почётных граждан", именитых купцов, фабрикантов, банкиров, священников, чиновников, то есть, собственно, не дворян. В простоте душевной устроители этой “половины” назвали ее Мещанской. И хотя уже вскоре от такой своей “простоты” опомнились и переименовали эту половину Института в “Александровскую”, но – было поздно. Иначе как “мещанками” мы уже не называли тамошних своих однокашниц (кухня у нас была общая). Но в то время как воспитанницы нашей, “Николаевской половины”, два раза в год ездили кататься в придворных каретах (с парадным эскортом офицеров!), воспитанницам Мещанской (Александровской) половины придворных экипажей не присылали и кататься их никогда и никуда не возили.

Точно так же не возили их и во дворец для раздачи наград (и уж, разумеется, выпускниц-“мещанок” не брали во двор фрейлинами), не было у них ни императорских экзаменов (в присутствии особ из императорской фамилии), ни так называемого “императорского бала”, на котором с нами танцевали великие князья, иностранные принцы и особы высочайшей свиты. То же обидное для детского самолюбия различие сказывалось и в том, что при встрече с любой из нас девочка-“мещанка” должна была первой отвешивать почтительный реверанс, а уж затем отвечали реверансом ей. “Мещанки” и на службах в институтской церкви стояли только на своей стороне, вместе со всеми нашими нянечками, кухарками и другими разного рода служанками. Даже сад, в который мы выходили гулять, был разделён на две половины. Зимой сквозь щели в заборе девочки Мещанской половины могли видеть, что только для нас выстилали по аллеям доски, чтобы юные аристократки “не обожгли” ноги о снег».

На обоих половинах царила строгая дисциплина. Девочки подчинялись строгому распорядку дня, не могли покидать здание института, допускались только организованные прогулки в институтском парке. В столовую и на прогулки ходили парами. C учётом того, что только в столовую в течении дня ходили 4 раза (на утренний и вечерний чай, обед и завтрак), выстраиваться парами приходилось минимум 8 раз. Вставали в 6 утра, и на утренний туалет отводился целый час (из-за неудобства одежды его едва хватало), затем была общая молитва и занятия.

Лучшие выпускницы Николаевской половины могли получить отличительные знаки – золотые «шифры» (инициалы императрицы) и стать фрейлинами. Подобным шифром щеголяла в «Войне и мире» Элен Курагина. Недаром про нее с восхищением говорили: «И как держит себя! Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя!» На раздачу шифров также влияли не только успеваемость, но и происхождение, репутация семьи. Сама Соколова была племянницей инспектрисы Денисьевой, хорошо училась, но шифр так и не получила, потому что прямо перед её выпуском отучившаяся в том же институте кузина Елена была уличена во внебрачной связи с поэтом и дипломатом Ф. Тютчевым и ждала от него ребёнка. В итоге Денисьеву сместили с должности, а племянницы остались без поощрений. Смольный институт регулярно посещали монаршие особы и высокопоставленные чиновники. Иногда к смолянкам привозили великих княжон, чтобы они могли пообщаться со сверстницами. Остальные институты посещали намного реже. В московском институте блестящих аристократок почти не было. Большая часть учениц были из бедных дворянских семейств, где родители не могли дать дочерям приличное образование на дому. Московских институток и родственники навещали реже.

О взаимоотношениях среди самих институток сведения рознятся. Многое зависело и от классных дам, которые должны были поддерживать дисциплину. В некоторых классах складывались тёплые отношения и зарождалась дружба на всю жизнь. В некоторых отношения были нейтральные, а общение вежливым, но без теплоты. При этом воспитанницы должны были подчиняться не только классным дамам, но и старшим ученицам. Из воспоминаний А. Соколовой: «Помню, как мы, весь наш "меньшой" класс, еще не втянувшись в форму и аккуратность действительно, казалось бы, монастырской жизни, поголовно грустили по домашней свободе, за что и получали название "нюней" от среднего класса, облачённого в голубые платья и потому носившего название "голубого". Этот класс, составлявший переходную ступень от младших к старшим, был в постоянном разладе сам с собой и в открытой вражде со всеми.

"Голубые" дрались со старшим ("белым") классом, впрочем, носившим тёмно-зеленые платья, дразнили маленьких из класса "кофейного" (мы были в платьицах кофейного цвета) и даже иногда дерзили классным дамам - это было что-то бурное, неукротимое, какая-то особая стихийная сила среди нашего детского населения. И всё это как-то фаталистически связано было с голубым цветом платьев! Но стоило пройти трём очередным годам, и те же девочки, сбросив с себя задорный голубой мундир, делались внимательней к маленьким, более уступчивы с классными дамами и только с заменившими их "голубыми" слегка воевали, защищая от них "кофейную" малышню». Николаевская половина воевала ещё и с Александровской. Правда, грубость – понятие расплывчатое. По утверждению Соколовой, «Самым грубым и оскорбительным словом между детьми было слово “зверь”, а прибавление к нему прилагательного “пушной” удваивало оскорбления», да и под драками она понимает, скорее, «угрожающие жесты», а не реальное нанесение побоев. По воспоминаниям С. Хвощинской, учившейся в 1830-х в Московском Екатерининском институте, старшие младшим уделяли мало внимания, но откровенной «дедовщины» не было.

Екатерининский институт в Москве

Сходную картину можно увидеть в воспоминаниях М. Воропановой о Киевском институте. В нём ученицы сначала носили платья кофейного цвета (за что их называли «кофушками»), затем серого, а старшие – зелёного. «Я стала для всех “кофушкой”: бесправным, мизерным и вредным существом — и должна была быть с этой кличкой два года, а это — вечность для впечатлительного существа. “Кофушка, иди сюда!” — командовали старшие. “Кофушки шумят, что за безобразие! Silence!” — грозно кричит классная дама. “Кто упал?” — спрашивает “зелёная” свою подругу. “Кофушка!” — презрительно отвечает та. “Кто заглядывает в класс?” — “Кофушка”, — пренебрежительно отвечают. “Бегите скорее, кофушка!” — торопит старшая с поручением. “Не шаркайте так ногами, кофушка!” О, это ужасное слово преследовало нас повсюду и везде. Сделаться “еренькой” — это значит из бесправных попасть в принцы, а сделаться “зелененькими” — попасть в короли, и мы денно и нощно думали, как бы попасть из одного разряда в другой».

Довольно часто старшим давали поручение присматривать за младшими или помогать им в учёбе. Многие воспитанницы упоминают о таком повсеместном явлении как культ «обожания», когда младшие девочки испытывали по отношению к старшим восхищение и даже нечто вроде платонической любви за неимением кавалеров. Хотя, конечно, предметом обожания мог быть и симпатичный брат одноклассницы, и даже кто-то из монаршей семьи. Учителей же предусмотрительно выбирали, как правило, не молодых и не привлекательных.

Таких «обожающих» называли на французский манер «адоратрисами». Е. Водовозова в книге «На заре жизни» вспоминала:

«– Ты знаешь, – обратился дядя к брату, когда мы несколько успокоились после первых минут свидания, – они ведь здесь обожаниями занимаются. обожают даже сторожей, ламповщиков.

Превратившись в настоящую институтку, я с институтским гонором и с институтскими понятиями о чести энергично отрицала это обвинение, с наивною гордостью выставляя на вид, что у нас никто еще никогда не обожал никого ниже дьякона, что все это могло быть в других институтах, но никак не у нас.

– Да это бесподобно! – хохотал дядя. – Чем же выражается у вас это обожание?

Я начала рассказывать о том, какие слова кричат обожаемым учителям, как им обливают пальто и шляпу духами, и при этом указала, что воспитанница, сидевшая в ту минуту близко от нас, обожает учителя рисования, что у него под носом пятно от табака, что он нюхает его, как только выходит из класса, а на лбу у него громадная грязная бородавка.

– Как, вы обожаете и безобразных, и старых, и даже неопрятных?

Я очень удивилась такому вопросу и объяснила, что кроме таких учителей у нас и нет почти других.

– Ну, а священнику как вы выражаете свое обожание?

– Адоратрисы в первый день пасхи вместо яиц дарят ему красиво вышитые шелками мячики, натирают духами губы, когда христосуются с ним. При этом я сообщила, что одна воспитанница призналась священнику на исповеди, что она обожает его, как бога. Он рассердился на неё, сказал, что она превращает исповедь в забаву, и объявил, что лишает её причастия. Она испугалась, что это узнают классные дамы, умоляла его простить ее и не выходила из исповедальни до тех пор, пока не выпросила у него прощения».

Практически все воспитанницы недобрым словом вспоминают крайне скудное меню и в целом плохое питание. Из воспоминаний А. Хвощинской: «Но если чем был точно плох институт, так это пищей. <. > Не то чтобы порции были малы, не то чтобы стол был слишком прост, – у нас готовили скверно. Часто и сама провизия никуда не годилась. Бывали, конечно, исключения, но редко. Я даже радовалась посту, потому что на столе не являлось мясо. Исключая невыразимых груздей, остальное в постные дни было кое-как съедомо. Можно было по крайней мере вдоволь начиниться опятками и клюквенным киселем, или киселём черничным. От последнего весь институт ходил сутки с чёрными ртами, но это не важность. За то скоромный стол! Мясо синеватое, жесткое, скорее рваное чем резаное, печёнка под рубленым лёгким, такого вида на блюде, что и помыслить невозможно; какой-то крупеник, твердо сваленный, часто с горьким маслом; летом творог, редко не горький; каша с рубленым яйцом, холодная, без признаков масла, какую дают индейкам. Стол наш был чрезвычайно разнообразен. Мы не понимали, зачем это разнообразие. Школьничий желудок не прихотлив, предпочитает пищу несложную, простую, лишь было бы вдоволь и вкусно. Этого-то и не было. Часто мы вставали из-за стола, съевши только кусок хлеба; оловянные, тусклые и уже слишком некрасивые блюда – относились нетронутыми.

Впрочем, иные воспитанницы ели даже всласть и просили прибавки. Они, казалось, никогда не ели подобных прелестей. Мы удивлялись им, а потом, с горя, приступали к тому же. Иногда голод наталкивал нас на поступки не совсем дворянские. Мы крали. За нашим столом (первого отделения старшего класса), на конце, ставили пробную порцию кушанья, на случаи приезда членов. Девицы вольнодумно начали находить, что образчики лучше. И если член не приезжал, образчик съедался, подменённый на собственную порцию. Вообще мы были весьма кротки, не приносили жалоб, и даже любили своего эконома. Этот эконом был веселый старик и, что называется, балагур. Приходя в столовую, он садился с нами, называл всех столбовыми барышнями, помещицами и сам расхваливал свои блюда. Мы у него просили пирожков и картофеля. Пирожки являлись, но скверные (кроме слоёных по воскресеньям), и картофель. Картофель мы ели, остальным нагружали наши громадные, классным дамам неведомые карманы. Туда же присоединялся чёрный хлеб, намазанный маслом. Это масло мы сбивали на тарелках из распущенного, подбавив квасу. Чёрные тартинки тайком подсушивались в дортуарной печке (что иногда сопровождалось угарным чадом), и полдник или таинственный ужин выходил чудесный».

Аналогичную картину можно увидеть в воспоминаниях М. Воропановой о Киевском институте: «Суп всегда холодный и мутный, тонкие ломтики мяса с застывшим жиром или котлеты со смесью жил, жира, размякшего хлеба и, наконец, третье блюдо, не помню что, но, вероятно, или четырёхугольные куски красного киселя, или пирог из смоленской крупы, которою начиняли тягучее, липкое и холодное тесто. Это блюдо в особенности нами не почиталось. В начинке не раз находили запекшихся мух, их ножки, крылья и т.д. Чай, рассиропленный мелким сахаром, нам давали утром и вечером в белых глиняных кружках, и он всегда был холодный. К чаю подавали четвертушку холодной булки и кусочек хлеба. Получались строго размеренные порции.

Через несколько дней, когда израсходовались домашние запасы, я с нетерпением и даже каким-то болезненным чувством ждала часы завтрака и обеда, но, к большому удивлению и огорчению, скоро увидела, что одна из неизбежных сторон жизни в институте — это вечное недоедание и голодание всех маленьких «кофушек», которое, кстати сказать, усиливалось для так называемых плохих учениц и наказанных за что-нибудь. Таких лишали очень часто третьего блюда и булки к чаю. Это наказание практиковалось в особенности в маленьком классе. Отнятые булки и порции отдавались хорошим ученицам, и они не смели отказываться. Постоянно голодая, мы до того жадно ели за столом, что не оставляли ни одной крошки, все старательно прибирали. В старшем классе было меньше этого хронического голодания, было больше свободы в приобретении съестного, затем было очевидно стыдно обнаруживать и не скрывать чувство голода. Мы же, маленькие, с жадностью и с завистью осматривали столы старших учениц, уходивших раньше нас. На их столах валялись ломтики хлеба, и мы наскоро убирали эти ломтики, делая это искусно, чтобы классная дама не заметила».

В Смольном институте кормили ничуть не лучше. Е. Водовозова вспоминала: «Трудно представить, до чего малопитательна была наша пища. В завтрак нам давали маленький, тоненький ломтик чёрного хлеба, чуть-чуть смазанный маслом и посыпанный зелёным сыром, – этот крошечный бутерброд составлял первое кушанье. Иногда вместо зелёного сыра на хлебе лежал тонкий, как почтовый листик, кусок мяса, а на второе мы получали крошечную порцию молочной каши или макарон. Вот и весь завтрак. В обед – суп без говядины, на второе – небольшой кусочек поджаренной из супа говядины, на третье – драчена или пирожок с скромным вареньем из брусники, черники или клюквы. Эта пища, хотя и довольно редко дурного качества, была чрезвычайно малопитательна, потому что порции были до невероятности миниатюрны. Утром и вечером полагалась одна кружка чаю и половина французской булки. И в других институтах того времени, сколько мне приходилось слышать, тоже плохо кормили, но, по крайней мере, давали вволю чёрного хлеба, а у нас и этого не было: понятно, что воспитанницы жестоко страдали от голода. Посты же окончательно изводили нас: миниатюрные порции, получаемые нами тогда, были еще менее питательны. Завтрак в посту обыкновенно состоял из шести маленьких картофелин (или из трёх средней величины) с постным маслом, а на второе давали размазню с тем же маслом или габер-суп