Список от Дашевского. Наследие Серебряного века

Шесть концертов для флейты, струнных и basso continuo (1737) французского виртуоза и композитора эпохи барокко Жака-Кристофа Нодо. Любопытно, что в свое время Нодо не только был одним из самых значительных исполнителей на флейте-траверсо во Франции, но и активно участвовал в деятельности масонской ложи «Кусто-Вильруа» (Coustos-Villeroy). Долгое время интерес к Нодо среди историков масонства был гораздо сильнее, чем среди музыковедов. Ситуация изменилась после публикации в 1970 году докторской диссертации Троя Джервиса, посвященной биографии и сочинениям французского мастера.

Capella Savaria & Pal Nemeth (dir.) / 1996

Не читая стихов, общество опускается до такого уровня речи, при котором оно становится легкой добычей демагога или тирана. И это собственный общества эквивалент забвения, от которого, конечно, тиран может попытаться спасти своих подданных какой-нибудь захватывающей кровавой баней.

Фотографию нашла лет 8 назад в Инстаграме. Потрясающая. Короче говоря #readBrodsky

ПОТОМУ МЫ РАДУЕМСЯ , ПОПАДАЯ В ПРИРОДУ , ЧТО ТУТ МЫ ПРИХОДИМ В СЕБЯ .

". Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем. " /А.Блок, 1921/"Я умираю тоже, здравствуй, товарищ Блок. " /Борис Рыжий, 1997/

Я жил как все — во сне, в кошмаре — Показать полностью. и лучшей доли не желал. В дублёнке серой на базаре ботинками не торговал, но не божественные лики, а лица урок, продавщиц давали повод для музы'ки моей, для шелеста страниц. Ни славы, милые, ни денег я не хотел из ваших рук. Любой собаке — современник, последней падле — брат и друг.

. Борис Рыжий Имя Бориса Рыжего вспыхнуло и погасло на небосклоне поэзии девяностых годов прошлого века в тот момент, когда известность и признание уже стояли, что называется, на пороге. Короткая, неблагополучная судьба, самовольный побег из жизни в момент наступления успеха – сюжет, ставший для поэтов «лихих девяностых» не то что типичным, но – распространённым.

К стихам Бориса Рыжего можно относиться по-разному. Любить, не любить их. Но суть в том, что они навсегда останутся художественно убедительным, реалистичным, документальным памятником страшной эпохе перестройки, за которой последовала цветная революция. Правда о том времени чётко отразилась в стихах поэта, без нытья, слезливости, без романтического флёра и ретуши. Как есть. Может, такие стихи и нужны в первую очередь — чтобы душа не глохла, память не отказывала, сердце шерстью не покрывалось от сытой и благополучной жизни, которая – без греха, без сучка и задоринки. Стихи, где хранятся его жизнь и смерть, его потерянная, любимая им бесконечно, страна. Его любовь, громадное терпение и благодарность – по отношению к тем, кто так и не смог услышать его, пока он был живым.

Мне город этот до безумья мил - я в нём себя простил и полюбил тебя. Всю ночь гуляли, а под утро настал туман. Я так хотел обнять тебя, но словно рук не мог поднять. И право же, их не было как будто.

Как будто эти улицы, мосты вдруг растворились. Город, я и ты перемешались, стали паром, паром. Вот вместо слов взлетают облака из уст моих. И речь моя легка, наполнена то счастьем, то кошмаром.

. Вот розовое - я тебя хочу, вот голубое - видишь, я лечу. Вот синее - летим со мною вместе скорей, туда, где нету никого. Ну, разве кроме счастья самого, рассчитанного, скажем, лет на двести.

. Вот розовое - я тебя люблю, вот голубое - я тебя молю, люби меня, пусть это мука, мука. Вот чёрное и чёрное опять - нет, я не знаю, что хотел сказать. Но всё ж не оставляй меня, подруга.

—----------------------— Благодарю за всё. За тишину. За свет звезды, что спорит с темнотою. Благодарю за сына, за жену. За музыку блатную за стеною. За то благодарю, что скверный гость, я всё-таки довольно сносно встречен — и для плаща в прихожей вбили гвоздь, и целый мир взвалили мне на плечи. Благодарю за детские стихи. Не за вниманье вовсе, за терпенье. За осень. За ненастье. За грехи. За неземное это сожаленье. За Бога и за ангелов его. За то, что сердце верит, разум знает. Благодарю за то, что ничего подобного на свете не бывает. За всё, за всё. За то, что не могу, чужое горе помня, жить красиво. Я перед жизнью в тягостном долгу, и только смерть щедра и молчалива. За всё, за всё. За мутную зарю. За хлеб. За соль. Тепло родного крова. За то, что я вас всех благодарю, за то, что вы не слышите ни слова. --------------------------------—

Ты скажешь, что это поднялся туман. Отвечу: не верю в обман. То город - унылый и каменный - сам Поднялся к чужим небесам. Мы в небе с тобою. Мы в небе, дружок. На вдох говорю тебе: Бог. Ты смотришь куда-то, ты ищешь черты. Но мы перед Богом чисты.

Ты смотришь, ты ангелов ищешь крыла. Но, друг мой, округа бела. Ресницами чувствуй - белее белил - Касание трепетных крыл. Мы жили с тобою на страшной земле - Стояли на чёрной золе. Мы плакали, и пробивался цветок. Но мы умирали, дружок.

За то, что я руки твои удержал, За то, что любил и страдал. Здесь небо и небо - ни страхов, ни ран. А ты прерываешь: туман. Но, друг мой, я чувствую боль на щеке. И кровь остаётся в руке. То ангел печали, как острым стеклом, Ко мне прикоснулся крылом. ------------------------------—

..Ибо я не надеюсь вернуться… Т.С. Элиот

Я скажу тебе тихо так, чтоб не услышали львы, ибо знаю их норов, над обсидианом Невы. Ибо шпиль-перописец выводит на небе “прощай”, я скажу тебе нежно, мой ангел, шепну невзначай. Все темней и темней и страшней и прохладней вокруг. И туда, где теплей, — скоро статуи двинут на юг. Потому и скажу, что мы вместе останемся здесь: вся останешься ты, и твой спутник встревоженный — весь. Они грузно пройдут, на снегу оставляя следы, мимо нас навсегда, покидая фасады, сады. Они жутко пройдут, наши смертные лица презрев. Снисходительней будь, не к лицу нам, любимая, гнев. Мы проводим их молча и после не вымолвим слов, ибо с ними уйдет наше счастье и наша любовь. Отвернемся, заплачем, махнув им холодной рукой в Ленинграде — скажу — в Петербурге над черной рекой. Рыжий. 1994

Неприкаянность маленького человека, с его тихой любовью, нежностью, душой — в холодных, тёмных временах «святых девяностых» получило в творчестве Бориса Рыжего, пожалуй, самое убедительное поэтическое воплощение. Время жуткой разрухи, ощущение катастрофичности бытия, невозвратности какой-то, и неизбывности — в стихах поэта лишено глянцевой ретуши, кокетливости, дешевой романтизации. Всё как есть: гибельно, остро, жестко. Иногда жестоко. Резко, реалистично, как на чёрно-белой фотографии. Предельно искренне. Но— никакой чернухи.

За мягким флёром почти безукоризненной романсовой любовной лирики — осколки огромной страны, где ещё вчера было безопасно, и впереди было будущее. Но вдруг всё дрогнуло, сдвинулось, нелогично, против правил, сошло с места, как страшные каменные львы с почерневшей набережной. Изменились люди и отношения, стали незнакомыми имена улиц, городов, названия книг и вывески на магазинах и кафе… Это петербургское стихотворение — расползающийся шов между безоблачным «вчера», тревожным «сегодня», пугающим «завтра».

Написанное на небесах «Адмиралтейской иглой» слово «прощай» — печальное пророчество и прощание с Ленинградом, со счастьем и любовью, со страной, в которую уже не вернуться никогда, как нельзя возвратиться в детство. Впереди — чужой, зловещий, бандитский Петербург, где «черная река» — символ фатального исхода, образ смерти для поэтов. . Тёмная Лета мистического Петербурга. Чёрная речка, где прозвучал роковой выстрел Дантеса. Отражение ужаса мёртвых вод Стикса — в глазах Орфея.

Безысходность и горе этих строк заставляет внутренне содрогнуться. Борису Рыжему было всего 20 лет, когда были написаны эти невероятные, слишком ёмкие, для двадцатилетнего поэта, стихи. Через 6 лет его не станет.

Кому были посвящены эти петербургские строчки? Этого не знает, кажется, никто. Борис Рыжий не был болтлив, и пикантными событиями из личной жизни никогда ни с кем не делился. Впрочем, не так уж и важно… Призрак Элизиума мерещится за этими удивительно зрелыми, горькими и нежными, словами стихов о любви, зыбкая тень Эвридики, потерянной навсегда.

Борис Рыжий не прятался от жизни в уютном интерьере благополучной семьи, в которой вырос. Не закрывал глаза при виде чужого горя. Его друзья гибли в уличных драках, спивались, умирали от тоски и наркоты, уезжали навсегда, опускались на дно и взлетали вверх по социальной лестнице. Он одинаково любил и жалел всех, и себя в том числе. Не потому, что был нытиком. Наоборот. Просто не отделял себя от других: ни от бандитов и алкоголиков, ни от успешных дельцов или бедняков, ни от соседей или собратьев по литературному ремеслу. Не считал себя лучше, порядочнее кого-то. Никому не завидовал. Никого не осуждал.

Ему было подвластно редкое нынче искусство - быть и ощущать себя, как все. Но хрупкая, жизнелюбивая, подвижная психика, защищённая бронёй «пацанской» бравады, не смогла приспособиться новой жизни, к агрессивной среде. Срыв был неизбежен. Теперь невозможно понять, когда наступил окончательный слом. Борис не любил откровенничать.

Какова ни была жизнь, она не вытравила из Бориса Рыжего главное: то, что делает его грубоватые стихи притягательными – острую жалость к людям, и любовь к ним. То, без чего ни один стихотворец не может состояться как поэт. Его стихи пронизаны тревожной, сумрачной атмосферой «времени перемен», которое он так и не смог принять и пережить. Поэтическая речь отличается достоверностью живого разговора, исповедальной интонацией, невидимой игрой смыслов, понятной каждому, кто выжил в лихолетье. Именно этим они интересны – документальностью, какой-то горькой, упрямой правдой, и обезоруживающей искренностью.

Так гранит покрывается наледью, и стоят на земле холода, — этот город, покрывшийся памятью, я покинуть хочу навсегда. Будет теплое пиво вокзальное, будет облако над головой, будет музыка очень печальная — я навеки прощаюсь с тобой. Больше неба, тепла, человечности. Больше черного горя, поэт. Ни к чему разговоры о вечности, а точнее, о том, чего нет.

Это было над Камой крылатою, сине-черною, именно там, где беззубую песню бесплатную пушкинистам кричал Мандельштам. Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре выбивает окно кулаком (как Григорьев, гуляющий в таборе) и на стеклах стоит босиком. Долго по полу кровь разливается. Долго капает кровь с кулака. А в отверстие небо врывается, и лежат на башке облака.

Я родился — доселе не верится — в лабиринте фабричных дворов в той стране голубиной, что делится тыщу лет на ментов и воров. Потому уменьшительных суффиксов не люблю, и когда постучат и попросят с улыбкою уксуса, я исполню желанье ребят. Отвращенье домашние кофточки, полки книжные, фото отца вызывают у тех, кто, на корточки сев, умеет сидеть до конца.

Свалка памяти, разное, разное. Как сказал тот, кто умер уже, безобразное — это прекрасное, что не может вместиться в душе. Слишком много всего не вмещается. На вокзале стоят поезда — ну, пора. Мальчик с мамой прощается. Знать, забрили болезного. «Да ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся». На прощанье страшнее рассвет, чем закат. Ну, давай поцелуемся! Больше черного горя, поэт. ------------------— Благодарю за всё. За тишину. За свет звезды, что спорит с темнотою. Благодарю за сына, за жену. За музыку блатную за стеною. За то благодарю, что скверный гость, я всё-таки довольно сносно встречен — и для плаща в прихожей вбили гвоздь, и целый мир взвалили мне на плечи. Благодарю за детские стихи. Не за вниманье вовсе, за терпенье. За осень. За ненастье. За грехи. За неземное это сожаленье. За бога и за ангелов его. За то, что сердце верит, разум знает. Благодарю за то, что ничего подобного на свете не бывает. За всё, за всё. За то, что не могу, чужое горе помня, жить красиво. Я перед жизнью в тягостном долгу, и только смерть щедра и молчалива. За всё, за всё. За мутную зарю. За хлеб. За соль. Тепло родного крова. За то, что я вас всех благодарю, за то, что вы не слышите ни слова. -----------------------—

Не покидай меня, когда горит полночная звезда, когда на улице и в доме всё хорошо, как никогда. Ни для чего и ни зачем, а просто так и между тем оставь меня, когда мне больно, уйди, оставь меня совсем. Пусть опустеют небеса. Пусть станут чёрными леса. пусть перед сном предельно страшно мне будет закрывать глаза. Пусть ангел смерти, как в кино, то яду подольёт в вино, то жизнь мою перетасует и крести бросит на сукно. А ты останься в стороне - белей черёмухой в окне и, не дотягиваясь, смейся, протягивая руку мне. ------------------------—

Кейсу Верхейлу, с любовью

Где обрывается память, начинается старая фильма, играет старая музыка какую-то дребедень. Дождь прошел в парке отдыха, и не передать, как сильно благоухает сирень в этот весенний день.

Сесть на трамвай 10-й, выйти, пройти под аркой сталинской: все как было, было давным-давно. Здесь меня брали за руку, тут поднимали на руки, в открытом кинотеатре показывали кино.

Про те же самые чувства показывало искусство, про этот самый парк отдыха, про мальчика на руках. И бесконечность прошлого, высвеченного тускло, очень мешает грядущему обрести размах.

От ностальгии или сдуру и спьяну можно подняться превыше сосен, до самого неба на колесе обозренья, но понять невозможно: то ли войны еще не было, то ли была война.

Всё в черно-белом цвете, ходят с мамами дети, плохой репродуктор что-то победоносно поет. Как долго я жил на свете, как переносил все эти сердцебиенья, слезы, и даже наоборот. -----------------------—

Ничего не надо, даже счастья быть любимым, не надо даже тёплого участья, яблони в окне. Ни печали женской, ни печали, горечи, стыда. Рожей - в грязь, и чтоб не поднимали больше никогда.

Не вели бухого до кровати. Вот моя строка: без меня отчаливайте, хватит - небо, облака! Жалуйтесь, читайте и жалейте, греясь у огня, вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. Только без меня. Ничего действительно не надо, что ни назови: ни чужого яблоневого сада, ни чужой любви, что тебя поддерживает нежно, уронить боясь. Лучше страшно, лучше безнадежно, лучше рылом в грязь. ------------------------—

Так кончается день на краю окна. Так приходит сон, и рифмуешь наспех "ночь" и "прочь". Так стоит на столе бокал. Так смеётся небо однозубой пастью. Так лежат на столе два пустых листа, будто ангел-хранитель в связи с сезоном сбросил крылья (листы), что твой лось - рога, и ушёл в ночи, потоптав газоны. Так пускают корни в тебя дожди, и толчёшь "судьба", как капусту в ступе, кулаком в груди. Так кончают жить. Так пылится тень, словно абрис трупа. Так глядишь на мир через жабры век: как сложна хиромантия троп, дорог. Бог жизнь тебе подарил затем, чтобы ты умереть не колеблясь мог.

Перед тем, как уйти из жизни, Борис Рыжий оставил предсмертную записку. В ней было всего несколько слов: «Я всех любил. Без дураков» -----------------------— Борис Борисович Рыжий (8 сентября 1974, Челябинск — 7 мая 2001, Екатеринбург) — русский поэт. Борис Рыжий родился в семье интеллигентов: отец, доктор геолого-минералогических наук, профессор Борис Петрович Рыжий (1938—2004), был геофизиком, мать, Маргарита Михайловна — врачом-эпидемиологом. В 1980 его семья переехала в Свердловск. В 14 лет начал писать стихи и в то же время стал чемпионом Свердловска по боксу среди юношей. В 1991 году.