Будущая война в трудах военных и экономистов конца XIX - начала XX вв.продолжение 2

Очевидная неспособность большинства западноевропейских государств выстоять в условиях длительной войны заставляла их разрабатывать такой план компании, при котором возможно было бы в короткие сроки при полном напряжении сил добиться максимальных успехов. Так как, чем короче была бы война, тем меньший ущерб экономике она бы нанесла. Еще лучше было разбить противника в одном генеральном сражении. Рассмотрим, как отразилось это представление в трудах военных и экономистов конца XIX – начала XX вв.

Шлиффен писал, что длительные войны «невозможны в эпоху, когда все существование нации зависит от непрерывного развития торговли и промышленности, и остановленный механизм должен быть снова приведен в действие с помощью быстрого решения. Стратегия измора немыслима, когда содержание миллионов требует миллиардных расходов»[174]. Поэтому стоимость будущей войны для Германии требовала кратковременных военных действий и решительных успехов. К тому же, по словам Ренингтона, вероятность ведения войны на два фронта «давила Германию, как кошмар»[175], побуждая использовать огромные массы в генеральных сражениях, а разветвленная сеть железнодорожных дорог позволяла надеяться разбить противника поочередно.

Французская военно-теоретическая мысль в лице Фоша также считала, что война будет молниеносной[176]. «Она, - утверждал Фош,- не может долго продолжаться», ее надо вести с жестокой энергией[177] и «быстро достигнуть своей цели»[178], «иначе она будет безрезультатна», «и жизнь повсюду замрет»[179].

При продолжительной и тяжелой войне, по мнению Фон-дер-Гольца, качество войска постепенно ухудшалось бы, так как «утомления и лишения можно переносить в течение нескольких недель, но не целого ряда месяцев»[180].

В том, что будущая война не затянется, был уверен и Энджел. Для него исход войны представлялся как своего рода «чудо»[181], которое произойдет в один день, определив имена победителя и побежденного. Вообще для многих теоретиков понятие «победа» неразрывно связывалось с понятием «генеральное сражение» (например, военные ссылались еще на Бисмарка, утверждавшего, что в самом начале будущей войны, произойдут три-четыре основных сражения, которые и решат ее судьбу[182]).

Бернгарди считал первое столкновение определяющим[183], поскольку именно в нем будут задействованы с обеих сторон миллионные армии согласно стратегии сосредоточения сил на решающем направлении[184]. После битвы от огромных армий не осталось бы и следа[185].

Похоже мыслил и Фош: железные дороги позволяли быстро доставлять к границам миллионы людей и немедленно вводить в дело все людские ресурсы, полученные от мобилизации. Благодаря этому первый же бой решал всю компанию[186]. Вообще, в основу идеи ведения войны, по Фошу, «положено сражение и его главный аргумент - решительный удар»[187]. Значит, восклицает военный, «нет более стратегии, превосходящей ту, которая ставит целью и обеспечивает достижение тактических результатов, т.е. победу, одержанную в сражении»[188]. Между тем Фош замечал, что войска необязательно должны вести один общий бой, но возможен целый ряд частных сражений, которые ведутся независимо один от другого для овладения очагами сопротивления противника.[189]

Находились, однако, и более здравомыслящие военные, которые, как и Михневич, утверждали, что при современных военных средствах великих держав трудно ожидать явных успехов одной из сторон и быстрого окончания войны. Ее прекращение возможно только при полном экономическом разложении одного из противников.[190]

Естественно, сообщает Фон-дер-Гольц, стремиться поскорее окончить каждую новую войну, «но мы все-таки должны себе выяснить, что и думать нечего о подобном быстром ходе компании и таких же счастливых и скорых результатах, как в 1866 и 1870 гг.», хотя бы потому, что «война на Востоке не могла быть решена одним походом, а потребовала бы целого ряда их»[191]. События представлялись Фон-дер-Гольцу в виде тяжелой борьбы, при которой сражающиеся армии или почти не сдвинутся с места, или будут иметь лишь незначительный успех сравнительно с общим расстоянием, которое нужно пройти. Только когда с высшим напряжением сил обеих сторон наступит кризис, за которым для одного из государств следует неизбежное истощение, военные операции могут опять получить более быстрый ход[192].

Относительно победы в генеральном сражении Михневич считал, что первые удары хотя и будут отличаться более решительным характером, но не определят судьбу войны, так как «население выставит не 2-3 армии одну за другой, а чуть ли не 20»[193]. Усовершенствование огнестрельного оружия и всеобщее применение полевой фортификации сделают сражения будущего упорными и продолжительными.

Экономист Блиох также видел причины затягивания войны в миллионных армиях, т.е. длительность военных действий в известной мере являлась пропорциональной количеству сил, которые примут участие с той и другой стороны[194]. «Ныне же в огонь пойдут целые народы, а мыслимо ли, – задавал вопрос Блиох, - целый народ раздавить в нескольких сражениях?»[195]. Причинами продолжительной войны, по Блиоху, могли служить громадные пространства, нужные для развертывания, движения и действий армии, а также нерешительность боев и, как следствие, их безрезультатность.[196]

Энгельс считал, что в ближайшем будущем не предвидится «больше никакой быстрой развязки и триумфальных походов ни на Берлин, ни на Париж»[197], поскольку при «теперешнем положении вещей ни Германии с Францией, ни Франции с Германией легко не справиться»[198]. Скорее всего на французской границе война будет вестись с переменным успехом и примет затяжную форму, так как на северо-востоке и юго-востоке «Франция защищена очень широкой линией крепостей, а новые укрепления Парижа образцовы»[199]. На Восточном же фронте «русские могут получить изрядную трепку»[200], и война, вероятно, грозит принять наступательный характер со взятием польских крепостей и революцией в Петербурге[201].

Итак, единого взгляда на проблему длительности будущей войны и генерального сражения ни среди военных, ни среди экономистов не сложилось. Часть из них доказывала ее кратковременный характер, другие выдвигали аргументы в пользу противного.

Стоимость и потери

К сожалению, вопрос о стоимости и потерях будущей войны мало исследовался экономистами и военными к. XIX – начала XX вв. Теоретики считали, что война окажется «сплошным разорением»[202], потребует «неимоверных расходов»[203], будет иметь «ужасающую стоимость»[204]. С этой целью Блиох приводил слова генерала Монтекукколи: «Для ведения войны необходимы, во-первых, деньги, во-вторых, деньги и, в-третьих, тоже деньги»[205]. Экономист добавлял, однако, что расходы потребуются несравненно большие, чем в прежние времена[206], а издержки на войну увеличатся в 6 и даже в 8 раз[207].

Затраты, следовательно, будут так огромны и потребуются так безотлагательно, что ни в коем случае не смогут быть покрыты новыми или повышением существующих налогов, которые послужат только для покрытия процентов по займам и других постоянных расходов казначейств в военное время. На ведение войны придется использовать чрезвычайные ресурсы.[208] Ренингтон по этому поводу писал, что государства будут нуждаться во внутренних и внешних займах, и возможен даже выпуск временных платежных знаков, т.е. бумажных денег[209].

Экономисты и военные представляли себе будущую войну как, безусловно, «самую большую и самую тяжелую из всех»[210], с «огромными»[211], «громадными»[212] людскими жертвами, когда могли подвергнуться уничтожению целые нации[213]. Причины подобных потерь усматривали в слабом снабжении армии и технических усовершенствованиях[214] (например, точность поражения выросла с 1870 г. к 1898 в 5 раз[215]). Но хотя многие теоретики и рисовали войну в качестве нечто кровопролитного[216], они не в состоянии были предсказать, какими колоссальными жертвами обернется эта катастрофа, и зачастую отделывались общими фразами (то же касается и стоимости войны). Свидетельство тому Энджел, утверждавший, что «тысячи. могут быть убиты. в сражении…»[217].

О победителях и последствиях будущей войны

Экономисты и некоторые военные соглашались в том, что при современных условиях ни у одного государства не может существовать достаточной уверенности в победе[218], так как разорительная по своим последствиям война окажется пагубной и для побежденных, и для победителей, поскольку последние купят победу слишком дорогой ценой и не будут более способны ни к каким действиям[219].

Война, согласно Энджелу, содействует сохранению слабого, а не сильного: «Обе враждующие стороны заботливо выбирают самых здоровых, сильных физически и умственно представителей нации, обладающих именно теми мужественными качествами, которые страны желают сохранить, и затем уничтожают этих избранников в сражениях и лишениях, представляя худшим с обеих сторон смешаться в результате процесса победы или поражения (ибо и тот, и другой процесс приводит к одному и тому же результату)»[220]. Следовательно, чем энергичнее и продолжительней будет война, тем скорее и окончательно исчезнет этот тип людей.

Ослабление Европы пойдет впрок американцам, желтой расе и, вероятно, черной[221]. Несомненно, что лучше всех войной сумеет воспользоваться Америка, реальный победитель будущей войны, которая отнимет у европейской промышленности рынки всего света, и даже продолжительный мир после урегулирования конфликта нелегко позволит разоренной Европе восстановить прежнее ее благосостояние.[222]

Как считает Энгельс, война отбросила бы Европу на годы назад, «шовинизм затопил бы все, так как это была бы борьба за существование»[223], «опустошение было бы точно такое же, как и в Тридцатилетнюю войну»[224]. Даже если бы будущая война была доведена до конца без внутренних волнений, то «наступило бы такое истощение, какого Европа не переживала уже 200 лет»[225]. Тогда, по мнению Энгельса, победила бы по всей линии американская промышленность и поставила бы нас всех перед альтернативой: либо вернуться назад к земледелию только для собственного потребления (всякое другое было бы невозможно из-за американского хлеба), либо - социальный переворот[226].

Исходя из опыта франко-прусской войны 1870 г., теоретики предсказывали, что предстоящее столкновение будет иметь далеко идущие последствия[227], результатом которых может явиться новая война. Любые территориальные вознаграждения становились, таким образом, залогом будущих конфликтов[228]. Если допустить вероятность неудачного исхода войны для Германии, разгромленной силами России и Франции, то следующей войны не пришлось бы долго ждать[229]. После небольшой передышки Германия снова взялась бы за оружие.

По сравнению с главой IV, наблюдается гораздо большее сходство во взглядах между экономистами и военными к. XIX – начала XX вв. Хотя теоретики совершенно по-разному относились к такому явлению, как война, характер будущего столкновения (а именно: отличие будущих войн, факторы победы, готовность стран, стоимость и потери) а также последствия будущей войны, представлялись им приблизительно одинаково. Разногласия вызвал лишь вопрос о продолжительности войны и генеральном сражении, вероятные причины которого попытаемся обосновывать ниже.

Большинство экономистов и военных чётко определило отличие войн будущего от прошлых. Действительно, в Первой мировой войне приняли участие 38 стран с населением в 1,5 млрд. чел. (около 87% населения земного шара)[230].

Огромные массовые армии, согласно прогнозам теоретиков, были вовлечены в войну. Уже в самом начале германо-австрийский блок развернул вооружённые силы в составе более 3,5 млн. чел., а страны Антанты — свыше 6 млн. чел.[231] Подтвердились и предсказания об увеличении влияния новой техники на будущие сражения. Уже в процессе Первой мировой войны рождались новые роды войск: авиация, бронетанковые, химические, тяжёлая зенитная артиллерия, подразделения и части связи, войска ПВО[232]. Сбылись и другие предположения теоретиков относительно отличий будущей войны.

Военные и экономисты ошибались в вопросе о готовности стран к будущей войне, отдавая России наибольшее предпочтение в плане её устойчивости, т.к. «земледельческие страны» равным образом пострадали от войны, как и промышленные, и торговые». Несмотря на кажущееся явное преимущество в отношении продовольствия, российское сельское хозяйство начало испытывать острейший кризис на втором году войны[233]. Посевные площади резко сократились в связи с тем, что процент мобилизованного трудоспособного мужского населения был очень высок (≈ 19 млн.); реквизиции лошадей и скота, износ сельскохозяйственного инвентаря, отсутствие удобрений обусловили падение урожайности и нехватку продуктов. Однако главная причина столь быстрого ухудшения положения заключалась в том, что царское правительство не смогло поставить ситуацию под контроль и этим только способствовало созданию хаоса.

Преобладание крестьянства в армии также нисколько не облегчило положение России. Хотя, возможно, сельский житель и считается более приспособленным к перенесению тягот походной жизни, однако уже в силу своих занятий он тяготеет в большей степени к мирному устройству, к мирной жизни. И тем труднее, следовательно, оторвать его от земли и заставить воевать (тем более на чужой территории).

По проблеме продолжительности войны и генерального сражения мнения разделились. Часть экономистов и военных, исходя из особенностей экономики западноевропейских стран и мощи современного оружия, придерживалась точки зрения о молниеносном характере будущей войны. В результате они оказались неправы. План одержать победу в генеральном сражении и последовательно разгромить противника, насквозь пропитанный идеей превосходства германского военного искусства, разрушила битва на Марне. Так канули в небытие надежды не только германского, но и французского командования на скоротечную войну. Тот факт, что среди военных и экономистов, предсказывавших затяжной характер будущей войны, преобладали русские, наверняка, объясняется тем, что, зная, по крайней мере, состояние своей армии, её возможности, представляя масштабы территории, на которой бы пришлось воевать и, опираясь на опыт войны 1812 г., они понимали, что одним сражением решить ничего невозможно.

Оценивая стоимость войны и потери, большинство военных и экономистов оказались правы при использовании эпитетов «кровопролитная битва», «неимоверные расходы» и т.д. Но даже они не могли представить, что за этими словами в действительности стояла война, повлекшая небывалые разрушения и превысившая все вместе взятые за последние 125 лет войны по количеству жертв. Из общего числа мобилизованных в 74 млн. чел. было убито и умерло от ран около10 млн., ранено свыше 20 млн. чел.[234] Прямые военные расходы воюющих стран составили 208 млрд. долларов в ценах тех лет[235].

Хотя Франция вернула Эльзас и Лотарингию, совместно с Англией лишила Германию колоний и морского флота, наибольшую выгоду от войны извлекли США, которые невероятно нажились на военных поставках и реально заявили о себе как о сильнейшей мировой державе. Вместе с тем, Первая мировая война не ликвидировала противоречий в Европе: Германия постепенно стала накапливать силы для реванша.

Взгляды на роль государства и социальные отношения в будущей войне

О роли государства в управлении экономикой

Для многих военных и экономистов уже в конце XIX–начале XX вв. было очевидно, что будущая война произведёт настоящий переворот в экономике, полное потрясение её основ[236], т.к. если раньше во время ведения войны за границами государства или даже внутри его общественная жизнь в местностях, не занятых неприятелем, текла обычным порядком, то впредь будет иначе: под знамёна станут целые народы, цвет всего населения[237]. В этих условиях без напряжения внутренних сил будет невозможно снабжать миллионные армии, и, следовательно, война превратится в «ещё более экономическую, чем боевую»[238].

Предполагая даже самый благоприятный ход войны для какого-либо из государств, можно было наверняка предсказать, что под влиянием тревоги, внушаемой размахом войны, находящаяся в обращении звонкая монета исчезнет и скроется в запасах на чёрный день[239]. В панике торговый и промышленный мир, да и остальные слои населения, поспешат на всякий случай запастись деньгами. Кроме того, призываемые в армию вынуждены будут срочно собирать средства для обеспечения своих семей и собственного снабжения. Спекулянты также нуждались бы в значительных суммах, чтобы производить закупки с целью последующей перепродажи по повышенным ценам. Постепенное увеличение цен побудило бы население запасаться продовольствием, предметами одежды и жилья свыше обыкновенного размера. Таким образом, товары первой необходимости в момент исчезли бы с потребительского рынка, а государство было вынуждено печатать бумажные деньги[240].

В результате инфляции источники доходов промышленников, торговцев, рабочих и даже зажиточных сословий заметно сократились бы[241]. Вслед за этим могли явиться голод, болезни, эпидемии, грабежи, насилия и более страшные последствия, обычно сопровождающие войны[242]. Поэтому перед теоретиками встала проблема, какая роль в регулировании внутренней жизни в период войны будет принадлежать государству, сможет ли оно эффективно воздействовать на народнохозяйственный механизм, доведённый до предела разделением труда.

Экономист Блиох считал, что как на случай войны вперёд вырабатываются планы мобилизации и сосредоточения войск, так нечто подобное должно быть заблаговременно приготовлено и для обеспечения правильного руководства, несмотря на войну, всеми функциями общественного организма[243]. По его мнению, ввиду бедственного положения, какое может сложиться в будущем в связи с обесценением бумажных денег из-за их чрезмерного выпуска, следует, по возможности, ограничить этот выпуск. Однако чтобы не стеснять обращение и восстановить его в прежних размерах после наступившего в начале войны безденежья, потребуется широкое временное открытие доступа к пользованию средствами государственного кредита[244]. И при наступлении войны все правительственные учреждения, могущие оказывать прямое или косвенное влияние на расширение кредита, должны быть снабжены соответствующими инструкциями[245].

Чтобы не затруднять крайне важных для торгового мира переводных платежей, вообще всех взаимных отношений между главными торговыми центрами посредством почты и телеграфа, Блиох предлагал Государственному банку России совместно с данным ведомством разработать специальные правила о порядке приёма торговых почтово-телеграфных сношений во время войны и передаче их посредством телеграфных аппаратов в учреждениях самого банка»[246]. С этой же целью, по мнению Блиоха, было бы желательно образовать в наиболее крупных центрах совещательные комитеты «из выдающихся лиц торгового сословия»[247] для получения сведений и обсуждения мер смягчения ситуации[248].

Для создания более полного представления о том, какова может быть степень вмешательства государства в экономику, Блиох приводит отрывок из труда генерала Юнга «La querre et la sociéte»: «Преобразования раскладки земельного сбора, а также сборов, взимаемых в процентном отношении с торговли, квартир и т.п., уяснение права вмешательства государства в дела кредитных учреждений и промышленных синдикатов, облегчение порядка перехода земельной собственности, урегулирование количества билетов, выпускаемых французским банком и обеспеченных только резервным фондом, введение обязательности, соответственно выпускам их, приобретения государственной ренты, точное определение отношений в военное время между сборщицами податей, директорами банков и начальниками военных отрядов, наконец, установление мер предосторожности для торговых и экономических операций, которым война угрожает перерывами…»[249].

Для снабжения армии Блиох рассматривал крайне важным составить проекты особых «местных наблюдательно-хозяйственных комитетов»[250], которые могли бы быть открыты на случай войны во всех пунктах, где расположены отделения и конторы Государственного банка. Причём экономист допускал с их помощью перейти к новой системе снабжения продовольствием войск также и в мирное время[251].

Блиох писал, что правительство не должно оставаться безучастным к нужде и кризисам, которые могут произойти под воздействием войны. Оно обязано раздавать средства для закупки хлеба во время неурожая или давать ссуды под хлеб[252]. При подорожании продуктов население может «до некоторой степени рассчитывать на государственную помощь»[253]. Правительству «волей-неволей»[254] придётся принять на себя заботы о пропитании семейств людей, призванных под знамёна, выдавая им пособие[255]. Оно вынуждено будет также регулировать цены для поддержания нормального жизненного уровня[256].

Государство могло бы организовать общественные работы во время войны. Но, по мнению Блиоха, для слабых, оголодавших жителей это было бы мало-приемлемым подспорьем[257]. Военный Михневич тоже утверждал, что для России (он не касался вопросов влияния войны на экономику других стран) вмешательство правительства во многие стороны народной жизни просто необходимо, чтобы «не случилось голодовок и катастроф от сокращения передвижения грузов по железным дорогам внутри государства»[258]. Он придерживался одного мнения с Блихом в том, что требуется подготовить план экономических мероприятий по снабжению населения во время войны.

Ещё до начала войны теоретиков волновал вопрос, способно ли будет государство по окончании её отказаться от вмешательства и вернуться к прежнему порядку[259], в частности, предоставит ли оно вновь торговцам право свободно устанавливать цены на продукты? Этой проблемы они так и не смогли решить.

В целом можно сделать вывод. Что военными и экономистами предусматривалось расширение роли государства в управлении экономикой в ходе будущей войны.

«Красный призрак» в будущей войне

В трудах военных конца XIX–начала XX вв. не удалось обнаружить обращения к проблеме возможного социального взрыва в будущей войне. За исключением П. Симанского, указывавшего на то, что социалистическое движение в Германии набирает силу[260], почти никто специально не исследовал, как война повлияет на население и к каким последствиям приведёт. Напротив, этим вопросом чрезвычайно интересовались экономисты, особенно Энгельс и Блиох, посвятивший ему бо́льшую часть IV-го тома «Будущей войны в техническом, экономическом и политическом отношении».

По его мнению, международная борьба могла осложниться во всех странах социальным брожением, представляющим более серьёзную опасность, чем все бедствия войны, от которых сильный экономический организм мог бы легче оправиться[261]. В случае полного поражения одного из государств или нерешительного результата, «в одном из них, а, может быть, и в обоих, произошла бы социальная революция»[262]. Это казалось Блиоху тем более реальным, что необеспеченность большинства западноевропейских стран продовольствием была известна, это, в свою очередь вызывало к появлению «новый призрак, являющийся за призраком голода»[263].

Для осмысления ужасного вреда, который принесёт с собой выпуск в больших количествах бумажных денег, Блиох использовал слова, произнесённые после войны 1812 г. Мордвиновым: «Никакая несправедливость личная, никакое оскорбление права общественного, как бы они чувствительны ни были, не могут иметь столь разительного действия на умы и сердца подданных, как прискорбие от потерянного монетой достоинства. При упадке монеты ропщет воин, негодует гражданин, лихоимствует судья, охладевает верность, ослабевают взаимные услуги и пособия; благочиние, мир и добродетель уступают место разврату, порокам и буйным страстям. Да и может ли быть иначе, когда достояние каждого ежедневно уменьшается, когда перед глазами каждого приближается призрак нищеты — бедствие тем несноснее, что вина его не заключается в личных поступках и делах каждого. Превышение меры в выпусках бумажной монеты не может быть иначе представляемо, как в виде неприметного похищения частей имущества каждого. Все известные революции последовали от расстройства финансов и уклонения правительства от мер к благовременному исправлению их. В таком положении государства все подданные едино негодуют, ропщут и восстают единодушно»[264].

Не так давно, пишет Блиох, «приверженцев переворота была всего горсть»[265], теперь они уже имеют своих представителей во всех собраниях, и число их в составе национального правительства возрастает при каждых новых выборах, как в Германии, так и во Франции, Австро-Венгрии, Италии. По странному капризу истории или, быть может, «под влиянием закона о равновесии силы действия и силы сопротивления»[266] социалистическое движение распространилось более всего в отечестве современного милитаризма — Германии. Согласно Блиоху, причины особых успехов социалистов в Германии заключались, «во-первых, в том, что в Германии массы более образованны, чем во Франции…, во-вторых, в Германии остатки феодализма, хотя устранены из законов, но далеко ещё не исчезли из нравов…, в-третьих, …милитаризм, который во Франции и Италии представляет собой только факт, в Германии, под господством Пруссии, является чем-то вроде принципа, системы»[267]. Опасный симптом роста влияния социалистов в Германии Блиох обнаруживает в том, что из городов оно стало проникать уже и в деревни. Из 1.427.000 голосов, поданных в 1890 г. за социал-демократическую партию, на долю больших и средних городов приходилось 800.000–900.000, остальные около полумиллиона голосов были поданы в смешанных и чисто сельских округах[268].

Вообще, считает Блиох, социализм удачно воспользовался тем очевидным контрастом, что идея войны слабеет в умах человечества, а тягость милитаризма всё возрастает на его плечах»[269], что всеобщая воинская повинность превратила почти весь народ в «пушечное мясо»[270]. Конкретно германские социалисты умело применили в своей пропаганде данные о неблагоприятных условиях службы в Германии, в частности, о высоком проценте самоубийств в немецкой армии[271]. В молодых людях, подлежащих призыву, эти разоблачения «заранее расшатывают чувство долга, ослабляют готовность жертвовать собой для блага родины и вообще охлаждающим образом действуют на чувства патриотизма»[272]. Призванные под ружьё новобранцы, таким образом, прямо уже вносили бы в армию дух социализма[273]. В ещё большей степени социалистическими учениями будут заражены старшие возрасты, т.е. люди семейные, оторванные от труда, которым они кормили своих близких[274].

Угроза «красного призрака», по мнению Блиоха, была наиболее опасна для стран Западной Европы. Там преобладало, в основном, городское население, положение которого в случае войны резко ухудшилось и могло привести к серьёзным беспорядкам[275]. Даже в Англии, утверждал Блиох, вероятны попытки разграбления и переворота, т.к. «армия там невелика и состоит из худших людей населения, нанимающихся в солдаты за плату»[276]. России же напрямую перевороты не угрожают, писал Блиох, т.к. крестьянство составляет в ней большинство, хотя и городской элемент довольно многочислен и не лишён значения[277].

В заключение Блиох привёл в качестве примера один итальянский сатирический листок, в котором были представлены великие державы, собравшиеся для обсуждения союзов и вооружений, между тем, как за спиной каждой из них стояли в выжидании голодные шакалы, изображавшие социалистов анархистов[278].

Фр. Энгельс также полагал, что за будущей войной непременно последует социальный переворот, причём, в первую очередь, в России и Германии. «Если бы даже всё пошло по желанию Бисмарка, — замечает Энгельс, — то от народа потребовалось бы так много, как никогда прежде, и вполне возможно, что оттяжка решительной войны и частичной неудачи вызвали бы переворот внутри страны»[279]. Если же немцы с самого начала были побиты или вынуждены к длительной обороне, тогда бы, по мнению экономиста, переворот произошёл наверняка[280]. Можно сделать вывод, что возможность крупного социального потрясения во время войны и полная неизвестность относительно его последствий, по мнению экономиста, реально угрожала общественному строю большинства потенциальных противников в войне будущего.