«Подземные классики»: кто и как пропагандировал Кафку, Гроссмана и Зебальда
Как открыл Звание самого известного литературного агента на добровольных началах принадлежит, пожалуй, Максу Броду: именно ему мир обязан знакомством с мрачным гением Францем Кафкой. Они встретились на заре XX века в Карловом университете, где изучали право, хотя умы обоих занимали не законы, а замыслы романов и рассказов. Ряд критиков до сих пытается представить дружбу писателей как вариант мифа о Моцарте и Сальери: Брод якобы лишь разыгрывал преданность Кафке, чтобы скрыть зависть к более талантливому соратнику. Однако, читая биографическую книгу его авторства «Франц Кафка. Узник абсолюта», Брода можно заподозрить скорее в слепой влюбленности, нежели в коварстве. Так или иначе, он еще при жизни призывал Кафку обивать пороги издательств, но тот литературной славы не искал и, умирая, завещал уничтожить свои рукописи. Брод имел смелость ослушаться, отредактировал тексты, которые удалось спасти, и добился публикации «Процесса», «Замка» и «Америки» — в 1925-м, 1926-м и 1927-м годах соответственно.
Цитата «Святость — единственное правильное слово, которым можно оценить жизнь и работу Кафки. Однако я не имею в виду, что он был подлинным святым в собственном смысле слова. Но все указывало на то, что он был на пути к этой вершине. Его искрящееся очарование и в то же время скрытность, которые выглядели одновременно и естественно и неестественно, его смятенная самокритика имели под собой определенную основу. Кафка не применял к себе обычных человеческих стандартов — он оценивал себя с точки зрения конечной цели человеческого бытия. И это во многом объясняет его нежелание публиковать свои работы».
Евдокия Ростопчина
Кто открыл Владислав Ходасевич
Как открыл Поэтам Серебряного века было свойственно особое ощущение времени: события относительно недавних лет часто воспринимались ими как далекое прошлое, а русские и зарубежные авторы, творившие 30–50 лет назад, — как представители совсем другой эпохи (что, в общем-то, не было лишено оснований). Пытаясь нащупать связь с прошлым, поэты первой трети XX века не доверяли суду истории и сами решали, кого из предшественников следует называть классиком. Так, символисты возвели на пьедестал Тютчева, Брюсов популяризовал наследие Верлена и Рембо, а Ходасевич в 1916 году с помощью пространной критической статьи заново открыл поэзию графини Евдокии Ростопчиной. Красавица, интеллектуалка, она водила знакомство с Пушкиным, печаталась в «Северных цветах», а Греч и Шевырев осыпали похвалами выпущенный в 1841-м сборник ее стихов. Однако впоследствии имя Ростопчиной было предано забвению. В ее картине мира поэзия и личные переживания переплелись так тесно, что граница между ними совершенно размылась — вероятно, именно это обстоятельство погубило графиню как литератора при жизни и привлекло к ней внимание Ходасевича после смерти.
Цитата «В стихах ее довольно найдется формальных промахов, плохих рифм, образов, устарелых даже в ее время. Ее поэзия не блистательна, не мудра и — не глубока. Это не пышная ода, не задумчивая элегия. Это — романс, таящий в себе особенное, ему одному свойственное очарование, которое столько же слагается из прекрасного, сколько из изысканно безвкусного. <…> Но тот, кто поет романс, влагает в его нехитрое содержание всю слегка обыденную драму души страдающей, хоть и простой. <…> есть особая радость в том, чтобы заглянуть в такую душу, полюбить ее чувства, простые и древние, как земля, которой вращенье, очарованье и власть вечно священны и — вечно банальны».
Карл Краус
Кто открыл Джонатан Франзен
Как открыл Еще не зная о том, что его будут называть главным американским прозаиком своего поколения, в начале 1980-х Джонатан Франзен провел год в Германии по программе студенческого обмена: здесь он, в числе прочего, познакомился с работами Карла Крауса — австрийского писателя, публициста и поэта первой трети XX века, талантливейшего сатирика, сексиста и самодура. Спустя тридцать лет, тоскуя по ушедшей юности, Франзен решил перевести старого смутьяна на английский. Так родился «Проект «Краус» (2013): подборка эссе, сопровожденных комментариями Франзена. Впрочем, ответ на вопрос, почему выбор автора, который с изобретательностью Франкенштейна реанимирует жанр великого американского романа, пал именно на Крауса, неоднозначен. С одной стороны, Франзен предстает как истовый поклонник его едкого, обличительного, порой безобразно афористичного тона. С другой, «Проект «Краус», очевидно, стал для писателя способом потешить свое эго: вот, мол, смотрите, и сто лет назад умные люди говорили, что модернизация — зло.
Цитата «Он был бичом однодневной журналистики и ярым сторонником взаимопроникновения формы и содержания. <…> Читая Крауса <…>, я словно изучал иностранный язык. И действительно, Крауса можно считать иностранцем в значительно большей степени, чем его прославленных современников: его деятельность состояла в чрезвычайно тесной связи с временем и местом — с давно забытыми спорами, с врагами, чьи имена канули в небытие, с газетами и литературными трудами, которые теперь читают только ученые. <…> Прозорливый пророк, чье внимание всегда было приковано к здесь и сейчас, он, тем не менее, вполне осознанно обращался напрямую к нам сегодняшним».
Джон Уильямс
Кто открыл Анна Гавальда
Как открыл Роман Джона Уильямса «Стоунер» увидел свет в 1965 году, был издан жалким тиражом в 2000 копий — и на десятилетия исчез со всех радаров. Тихий провал книги объяснялся отчасти тем, что восемью годами ранее трогательный, бесконечно сострадательный набоковский «Пнин» дал аудитории исчерпывающее представление о не слишком богатой на события жизни скромного университетского профессора. Посмертная слава пришла к Уильямсу с неожиданной стороны: в 2003 году «Стоунера» переиздали в США, а в 2011-м Анна Гавальда перевела его на французский язык и так громко восхищалась романом, что ее услышали по обе стороны океана. Возвращение забытого гения — как сегодня величают Уильямса — в рейтинги книжных бестселлеров стоит признать самой серьезной заслугой Гавальды перед литературой.