Сергей Никоненко: «Михалков сказал: «Сереж, надо тебе идти на панель — на живца поймаешь кого-нибудь»
«Маме советовали: «Хватит мучить себя! Оставь его, брось, сама спасайся, потом еще детей народишь». Но она из последних сил продолжала идти — спасала меня…» Наши корреспонденты побеседовали с Сергеем Петровичем Никоненко в дни его юбилея.
— Сергей Петрович, скажите, достигнув середины восьмого десятка, пришли ли вы к какому-то основополагающему выводу?
— А у меня несколько выводов, и я, кстати, неуклонно им следую. Первый: жизнь дается единожды, а значит, проживать ее нужно с удовольствием и радостью. (С улыбкой.) Улыбайтесь, господа! Второй: жить гораздо легче, когда другим даришь добро, а сам довольствуешься тем, что имеешь. И наконец: не стоит роптать на судьбу, тогда она будет более благосклонна.
— Ну, ваша-то судьба поначалу точно не предвещала ничего хорошего. У детей, родившихся в Советском Союзе в год начала Великой Отечественной войны, шансы на счастливую жизнь явно были невелики.
— Мало того, я ведь младенцем оказался в самом пекле войны, хотя родом из Москвы. Удивительная на самом деле история… Родители мои из Смоленской области. Отец жил на правом берегу Днепра, в деревне Слепцово, мать — на левом, в деревне Митюшино. Правда, расстояние между берегами великой реки в тех местах явно не по Гоголю. У писателя «редкая птица долетит до середины Днепра», а там она и не заметила бы, что перелетела: в самом широком месте не больше десяти метров. (Смеется.) По традиции слепцовские ребята женились на митюшинских девчонках и наоборот. Так и родители мои сошлись, хотя годики их были неравные — папа старше мамы на 15 лет. Отец долго оставался холостым по той причине, что, будучи в семье старшим братом, нес ответственность за трех младших братьев и сестру — всех их вырастил, всем дал высшее образование и только после этого женился… Работал он в Москве шофером, грузовики водил, а мама была рабочей-стеклодувщицей на электроламповом заводе.
Через два месяца после моего рождения отец отправил нас в деревню к родне — пить парное молоко, дышать свежим воздухом. И ранним утром 22 июня 1941 года, в час начала войны, когда многие города уже бомбили, мама прибыла в Вязьму — делать пересадку на местный поезд до Новодугино, а оттуда до Днепровска. Со мной на руках и с рюкзаком, наполненным подарками родственникам, на спине. Ей бы сразу рвануть обратно, домой, но родня отговорила: мол, зачем себя мучить, война-то далеко и скоро закончится… А через неделю Москву закрыли — попасть в столицу можно было только по специальному вызову. Мама, правда, совершила попытку уехать со мной из села — в сопровождении дяди Васи, на телеге, с двумя ночевками по пути, проехала почти сто километров до Вязьмы, но было уже поздно. Пришлось возвращаться. Если кто не знает, то под Вязьмой, Смоленском и Духовщиной были героические сражения. Чудовищная мясорубка…
— Мама — удивительная женщина. Хрупкая, миниатюрная, но энергии, жизненной силы — через край. С мамой Ниной Михайловной (1945). Фото: Из личного архива Сергея Никоненко
В октябре немцы пришли в нашу деревню. Хорошо, что это были не каратели, не эсэсовцы, а технари, поэтому особо не безобразничали: перепачканные мазутом налаживали, приводили в порядок разбитую технику. Четверо фашистов жили у нас дома. Со мной возились, укачивали на руках. Вечерами заставляли мать кипятить им воду — мылись. Сожрали всех гусей, а кур не трогали — чтоб яйца были. В декабре ушли… Вскоре прибежала местная бабка Мамуниха с радостной вестью: «В Леуздове советска власть, красный флаг вывесили!» А это лесной район в 25 км. Мать немедленно схватила меня и пешком отправилась туда — узнать, каким образом можно с оккупированной территории попасть на большую землю. В сельсовете, на счастье, оказался друг моего отца Иван Наумович Петраков — секретарь райкома партии, ставший в военное время командиром партизанского отряда. Разобравшись в маминой ситуации, принял решение забрать ее вместе со мной в свой отряд. В партизанах мама стала прачкой и поварихой. Через несколько месяцев он перевел нас в другой отряд, где бои были полегче, оттуда мы были перекинуты еще в один.
Дальше мать перебиралась через линию фронта, оказавшуюся совсем рядом. В тыл рвалась, поближе к дому. Спереди я, закутанный, привязан платками, сзади вещмешок, рядом парень-партизан — проводник. Больше километра ползли по-пластунски, меня тащили на плащ-палатке. Немцы заметили, стали освещать поле ракетами, обстреливать. «Вокруг все рвалось, земля гудела, — рассказывала мать. — Мы скатились в воронку, замерли, пересидели там. Потом выбрались, подползли к колючей проволоке и там через потайной проход доползли до наших окопов». Оттуда маму привели в бревенчатую землянку, где командир напоил нас чаем и дал перловую кашу. «И ничего-то вкуснее я в жизни своей не ела…» — вспоминала она. Потом явился особист, допрашивал: откуда? куда? зачем? общалась ли с немцами? Хорошо, Иван Наумович дал маме справку с печатью райкома о том, что в такой-то период она находилась в партизанском отряде. Словом, ее отпустили.
Потом она, не спуская меня с рук, плелась по фронтовым дорогам. А они были жуткие. Мать рассказывала, что на замерзшей земле повсюду лежали мертвые и умирающие дети — видимо, окончательно отчаявшиеся, спятившие люди оставляли их. Кто-то и маме советовал: «Хватит мучить себя, все равно живым не дотащишь — помрет! Брось его, сама спасайся. Потом еще детей народишь…» Но она из последних сил продолжала идти — спасала меня, и только твердила, как молитву, перемерзшими, растрескавшимися губами: «Если выживу, выживет и Сережка…» Долгий был этот путь. Ночуя в деревнях, кое-как перебиваясь с едой, мама дотащилась до Осташкова, где после недельной проверки ее отпустили в Вышний Волочек. Там уже мы обосновались и провели полгода. Работала мама чесальщицей — валенки делала военным. Дала наконец запрос в Москву и получила известие о воинской части отца. Мама даже не знала, жив ли он. Так спустя год после расставания родители мои смогли списаться.
Оказалось, что папа все это время воевал в артиллерии, водил легендарную «Катюшу». В письме отец велел маме добираться до Дубны, где жила и его сестра с тремя дочерями, и жена брата. Мама так и поступила — приехала туда, но потом решила еще больше приблизиться к Москве. Написала знакомой, живущей под Подольском. И тетя Клава откликнулась, позвала к себе. Сама она работала в яслях поваром, а маму устроила туда же кладовщицей… А в Москву мы попали только в конце 1944 года. Вернуться на свой завод мать, побывавшая на оккупированной территории, не смогла и устроилась на швейную фабрику — пуговицы делала…
— Жить гораздо легче, когда другим даришь добро, а сам довольствуешься тем, что имеешь. И не стоит роптать на судьбу, тогда она будет более благосклонна. Фото: Сергей Иванов
— Выходит, мама фактически дважды подарила вам жизнь… Интересно, а кто из родителей оказал на вас большее влияние?
— Мама была удивительной женщиной. Хрупкая, миниатюрная, но энергии, жизненной силы — через край. Характер твердый, руки — золото. А сколько артистизма! Рассказывая о ком-то, непременно показывала в лицах… Я внешне на нее похож, но вот по сути своей ближе был к отцу.
Папа — сильный человек. Высокий, поджарый, основательный. Он участвовал в двух войнах, причем тяжело был ранен и в Гражданскую, и в Великую Отечественную. Комиссовавшись после ранения в 1943 году, служил в пожарной команде, водил машину. Домой приносил котелок солдатской похлебки, и это было что-то невообразимо вкусное. До сих пор помню запах отца — смесь махорки, дегтя, мазута, бензина… С образованием четыре класса церковно-приходской школы папа был большим книголюбом, театралом: знал весь репертуар Большого театра, МХАТа, смотрел все премьеры, очень любил стихи. А еще он был кинологом, отличным стрелком и профессиональным охотником, возглавлял в спортивном обществе «Динамо» охотничье-рыболовную секцию. Неординарная личность.
— С образованием четыре класса папа был большим книголюбом, театралом: смотрел все премьеры, очень любил стихи. Петр Никанорович Никоненко (1930-е). Фото: Из личного архива Сергея Никоненко
— Интересно, а подросший, чудом выживший ребенок создавал своим родителям проблемы?
— Хватало. Я был дворовым арбатским пацаном и конечно же хулиганистым. Много озорничал, трепал матери нервы. У нее в качестве воспитательной меры специально для меня была припасена авоська с туго сплетенными ручками (вместо ремня), которой она периодически меня охаживала. И приговаривала: «Легче десяток таких, как Сашка, растить, чем одного Сережку». Брат мой родился в 1947 году. Сейчас Александр на пенсии, а был полковником бронетанковых войск, конструировал танки.
Помимо всего прочего учился я из рук вон плохо — от учебы меня просто тошнило, особенно от негуманитарных предметов. Помню, физику преподавал славный мужик, Петр Ефимович Зребный. Вечно ходил полупьяным, меня, бывало, за четвертинкой посылал. Потом спрашивал: «Ну, Никоненко (с ударением на первый [о]), сейчас будешь решать задачку. Сколько у тебя в дневнике колов набралось?» Я бодро отвечал: «Штук шесть, наверное». — «Это хорошо. Вот ты и сообрази: какое количество единиц тебе нужно исправить на четверки, чтобы в четверти получилась тройка?» Я что-то подсчитывал и выдавал результат. «О-о-о, — говорил он, — соображаешь. Ладно, давай учись дальше…»
Поскольку я занимался во Дворце пионеров в студии художественного слова, меня периодически направляли выступать на разных почетных площадках: то приветствовать участников XX съезда с трибуны, то со сцены Большого театра поздравлять женщин с 8 Марта. Однажды решили направить делегатом на слет пионеров в Ленинград. Я должен был выступить в Смольном, в Таврическом дворце и перед моряками на «Авроре». Перед этим вызвали в горком комсомола, и там женщина дала мне текст приветствий, которые надлежало выучить. Попутно поинтересовалась, какова моя успеваемость. Я честно ответил: «Без троек». Имея в виду, что у меня все двойки. Рассудил так: «Если спросит, зачем обманываю, отвечу, что я как раз не врал, а сказал правду». Она говорит: «Я сейчас попрошу, чтобы тебя на неделю освободили от занятий». Набирает номер школы и говорит в трубку: «Это из горкома комсомола беспокоят. У вас учится Никоненко, мы хотим отправить его в Ленинград. Не возражаете отпустить мальчика, у него ведь с отметками все нормально?» Я замер в ужасе. Но вдруг слышу: «Ну и отлично, значит, оформляем». Ничего не понимаю. Потом выяснилось, что к телефону подошла классная руководительница моего брата, а Сашка-то был круглым отличником. (Смеется.)
Перед 10-м классом мне в школе сказали: «Все, хватит. Незачем тебе больше учиться, ты бестолковый…» И выгнали. Пришлось идти в Школу рабочей молодежи. Но туда брали только работающих. На Арбате я увидел объявление «Требуются…», и там на первом месте было написано: «Кондукторы». Я тут же вспомнил Маяковского: «Я б в кондукторы пошел, пусть меня научат». И стал кондуктором троллейбуса. Потом еще и почтальоном работал…
— Своих внуков шутливо зову Петр Первый и Екатерина Вторая. Я назвал сына в честь своего деда, а он — в честь своего. Может, когда-то и Петя продолжит традицию — подарит семье еще одного Сергея Петровича. Фото: Сергей Иванов
— Но в артисты-то почему пошли?
— А мне очень нравилось это занятие. Первый свой актерский опыт я получил, когда учился во 2-м классе. В школе устраивался новогодний праздник. Мальчики тогда учились отдельно от девочек. Дедом Морозом был десятиклассник, а со Снегурочкой проблема: где взять? Вдруг мама моего одноклассника предложила: «Пусть Сережа будет — он самый маленький, и у него такие пушистые ресницы». Мне, правда, девчонки завидовали, говорили: «Сережка, зачем тебе, мальчишке, такие, отдай — нам они нужнее». Спички на них укладывали, мерили, сколько поместится… Короче, сшили мне Снегурочкин наряд, надели паричок с косичками, подкрасили реснички, и я сыграл свою первую роль. Мамы восхищались: «Какая замечательная девочка!» И мне так нравилось, что я их обхитрил…
А в студию художественного слова Московского дома пионеров и затем в драмкружок меня привела… любовь. Там занималась девочка, которая завладела моим сердцем. Познакомились мы в пионерском лагере, когда ей было 10 лет, а мне — 13. Десяток лет спустя я на ней женился, правда, через пару лет мы развелись. (С улыбкой.) Вот такой я был странный парень. Забавно, что у Ирины увлечение актерской профессией быстро перегорело, она стала филологом, а у меня, наоборот, осталось на всю жизнь.
Я очень хотел быть артистом театра, но театральные вузы меня почему-то забраковали. Не обнаруживая свою фамилию в списках поступивших, я поначалу думал, что это опечатка. Ну как такое может быть?! Один раз даже к секретарше подошел, спрашиваю: «А почему меня-то забыли вписать?» Нет, не забыли, просто никуда не взяли. Катастрофа! Оставался ВГИК. И вот туда меня зачислили сразу же, причем в мастерскую Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. Три месяца спустя я благодарил судьбу за то, что был изгнан с порога четырех театральных вузов.
— Фильм «Журналист», где я сыграл редактора провинциальной газеты, снимал мой учитель — Сергей Аполлинариевич Герасимов. С Юрием Васильевым (кадр из фильма)
— Кинокрасавицы не затмили образ девочки из пионерлагеря?
— Так вышло, что у нас сразу сложились совершенно замечательные отношения этаких братьев и сестер, и курс наш считался самым дружным из всех. Со мной учились потрясающие девушки: Лариса Лужина, Галя Польских, Лида Федосеева, две Жанны — Прохоренко и Болотова. Была еще талантливейшая Таня Гаврилова, ее уже нет в живых (в фильме «Берегись автомобиля» сыграла жену героя Миронова. — Прим. «ТН»). Многие из них уже стали знамениты, некоторые были замужем, допустим, Польских, Прохоренко… В общем, на нас, ровесников, девочки внимания не обращали, они смотрели на парней постарше. И надо признаться, поклонники у них были покруче нас.
Но, честно говоря, я во ВГИКе все-таки влюбился. Правда, платонически. В Тамару Федоровну Макарову. Невероятной красоты была женщина — и внешней, и внутренней. Мне казалось, что, когда она входила, зажигался свет. Я впитывал каждое ее слово, вдыхал волшебный аромат ее духов. Меня поражала ее простота, естественность, искренность. А какая бездна любви к нам, мягкая, ненарочитая забота о каждом! Вот простой пример. Она знала, что некоторые студенты живут на одну стипендию, в общежитии. И однажды говорит: «Дорогие мои, когда я захожу в буфет, наблюдаю за тем, как вы едите. Форменное безобразие, вы же совершенно не умеете этого делать. Сниметесь в успешной картине, вас повезут за рубеж, и что, вы на приемах так же будете есть?! Нет, не годится! Давайте учиться». Дает кому-то деньги. «Пойди купи кастрюлю сарделек, пару батонов хлеба и захвати вилки и ножи». Тот приносит. «Коля Губенко, садись за стол! Ты совершенно безобразно ешь, просто рвешь зубами куски. Ну-ка, возьми вилку в левую руку, ножик в правую руку, отрежь кусочек и аккуратно положи его в рот. Та-а-ак, хорошо, молодец». И пока Коля не съедал штук пять сарделек, не отпускала его. Потом другого недоедающего сажала к столу. Вот таким дипломатичным образом, чтобы, не дай Бог, не обидеть, не задеть самолюбия, подкармливала голодных ребят. А меня, к примеру, ни разу не кормила. Я же московский. Или Карена Хачатуряна, сына Арама Ильича. Чего его кормить, он сытый. А Коля сирота: отец погиб на фронте, мать фашисты повесили, рос в одесском детдоме, так что лиха ему в жизни досталось…
А каким человеком был Сергей Аполлинариевич Герасимов! Эрудит, знания энциклопедические, педагог Божьей милостью. Как же он защищал всех своих подопечных! Если ему жаловались, дескать, такой-то снова напился, опять в милицию попал, что не раз случалось, допустим, с тем же Васей Шукшиным, он немедленно шел выручать. «Ну что же, — говорил, — такая тяжелая жизнь, как тут не напиться». В другой раз ему про кого-то рассказывают: «Он набил морду, хулиган!» А Герасимов: «Но, может, стоило так поступить? Вдруг он за женщину заступался? Надо разобраться, зачем сразу ругать. Вам бы только выгнать человека». Просто костьми ложился, защищая, особенно если дело касалось талантливого студента. Да и вообще никого не выгонял.
С нами он общался как со взрослыми людьми, учил становиться ответственными — за себя, за дело свое, за семью, за жизнь. Поощрял любую работу. Во время учебы я переиграл почти весь классический репертуар, даже Гамлета играл. Сниматься начал прямо с первого курса. И в своем фильме «Люди и звери» Сергей Аполлинариевич меня снял, а это была грандиозная школа.
— Я очень хотел быть артистом театра, но театральные вузы меня забраковали. Зато во ВГИК зачислили сразу же. С Алексеем Гуськовым (кадр из фильма «Классик»)
— Вы дружили с кем-то?
— Знаете, с возрастом я понял, что людям кино сохранять дружбу очень сложно. Мы же все время в разъездах, пути расходятся. Как поется, «дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону…» Но в юности конечно же дружили. С Колькой Губенко, кстати, были дружны. Мама моя, которая тоже была сиротой, очень его привечала — и вещи ему стирала, и кормила. Ой, мамочка вообще любила угощать моих друзей-приятелей. Как наварит холодца, говорит: «Ну, зови ребят!» И к вечеру полкурса уже сидят у нас за столом. Да у меня всегда тусовалось много народу. Выпивали, пели под гитару, байки травили, спорили о чем-то. Многие оставались ночевать: Коля Губенко, Вася Шукшин, Гена Шпаликов…
А Никита Михалков вообще восемь месяцев жил — в 1968 году это было. После развода с Настей Вертинской попросился переночевать пару ночей, да так и задержался: пришел в феврале, ушел в октябре. Притащил свой матрас, одеяло, какое-то роскошное постельное белье — я такого в жизни не видывал, застелил этим раскладушку, на которой все последующие месяцы и спал. Жили по-спартански, деньги держали в «общаке» — под тарелкой, брали по мере надобности. (С улыбкой.) Эх, хорошее было время… Сейчас-то мы, конечно, на далеком расстоянии друг от друга, все-таки Никита Сергеевич — большой начальник, но в те годы…
Никита вошел в мою жизнь как-то очень естественно. Тут же обаял и влюбил в себя всех многочисленных соседей по коммуналке — они постоянно снабжали его домашними вкусностями, во всем норовили помочь. (С улыбкой.) Я, прожив с ними бок о бок столько лет, такого отношения к себе не видывал. Но у Михалкова есть великий дар — умение расположить к себе людей. И вообще, он молодец, чего говорить. Снял несколько великих картин, и я счастлив, что сыграл роль в его киношедевре «Неоконченная пьеса для механического пианино». Очень уважаю и Никиту, и Андрона — образованнейшего человека — за их сумасшедшую работоспособность. Эти ребята не знают ленивой, лежачей жизни, обломовщины. И вот что поразительно: феноменальная потребность трудиться была у Михалкова с юности. Он и тогда вкалывал с утра до вечера. И я учился у него этому.
Сдружились же мы в 1967 году на съемках советско-венгерского фильма «Звезды и солдаты» — мы там вместе играли, и Никита по роли меня расстреливал. А потом в Ялте я снимался в его курсовой работе «…А я уезжаю домой» — играл главную роль. Кстати, как позже и в его дипломной картине «Спокойный день в конце войны». (С улыбкой.) Вот какого режиссера я вам вырастил! Да-да, не шучу. Если на создание личности Никиты Сергеевича Михалкова повлияли многие люди, то в формировании его как режиссера главенствующую роль сыграл я. Причем дважды.
— Никита вошел в наш дом как-то очень естественно. Тут же обаял и влюбил в себя всех многочисленных соседей по коммуналке. С другом юности Никитой Михалковым. Фото: Из личного архива Сергея Никоненко
В общем, на тех ялтинских съемках все денежки нами были очень быстро потрачены: мы любили хорошо выпить и закусить, поэтому финансовые ресурсы иссякли моментально. Есть было не на что. Сдавали бутылки, на вырученные копейки кое-как питались в пельменной. А в кино как раз шел фильм «Журналист», где я снимался в роли редактора провинциальной газеты. И Никита говорит: «Сереж, надо тебе идти на панель. Пойдем, на живца поймаешь кого-нибудь». Надо так надо. Пошли к кинотеатру, я встал возле афиши перед входом. После сеанса повалил народ. Естественно, образовался человек, который меня узнал. «О-о-о, а это ты там был?!» — «Я». — «Слушай, здорово! Может, пойдем вмажем?» — «Что это значит?» — «Ну, «сухаря» вместе выпьем». — «На улице? Как вы можете такое предлагать?!» — «Нет, я готов в любой ресторан вас позвать, просто не думал, что вы согласитесь. Да и не знаю я тут ничего, только второй день, как приехал отдыхать». Я думаю: «Вот ты-то нам и нужен: у тебя, значит, денег полно, еще не пропил их, не прогулял». Говорю: «Но я не один здесь. Никиточка, иди сюда! Вот товарищ с Севера приглашает нас в ресторан».
— Но почему вас «живцом» назначали? У Михалкова после картины «Я шагаю по Москве» тоже известность была будь здоров.
— Разумеется. Но фильм с его участием уже прошел, а моя физиономия свежая, прямо с экрана. Короче, идем мы в солидный ресторан, в «Ариадну». Общаемся, едим, выпиваем. В разговоре наш собеседник узнает, что в картине «…А я уезжаю домой» еще и Татьяна Конюхова снималась. Она тогда была мегазвездой. Мужик говорит: «Не может быть, это же моя любимая актриса! Можно ее повидать?» — «Можно». Он расплачивается, где-то добывает цветы, и мы, все пьяные, ведем его в гостиницу — среди ночи. Стучимся к Тане в номер, а дверь открывает… муж. (Владимир Кузнецов — четырехкратный чемпион СССР по метанию копья, доктор педагогических наук. — Прим. «ТН»). Он, оказывается, сюрпризом к жене приехал. (Со смехом.) Ну, о том, что было дальше, я лучше умолчу. Бедный мужик с цветами! Вот так мы, молодые разгильдяи, спекулировали на нашей популярности.
— С Шукшиным тоже озорничали?
— Нет, с ним все было иначе. Василий Макарович появился у нас на курсе с самых первых дней, как только мы стали учиться. Сам он ВГИК уже окончил, но постановки ему не доверяли, и так продолжалось года три. И все это время он приходил к нам. Дважды женился на моих однокурсницах: сначала на Лиде Александровой, потом на Лиде Федосеевой. В ту пору жить ему было негде: ночевал на вокзале или через окно пробирался в общежития — то в киношное, то в писательское. Периодически я звал его к себе, ставил ему раскладушку в кладовке, особенно когда родители уезжали на дачу. А когда бывали дома, Вася очень много с папой моим общался, все расспрашивал его про жизнь.
— Попробовать себя в режиссуре мне посоветовал Василий Макарович Шукшин. И я сделал несколько фильмов по его рассказам. В 1976 году в трагикомедии «Трын-трава» у меня снималась моя сокурсница Лидия Федосеева-Шукшина. Рабочий момент съемок. Фото: Анатолий Ковтун/ТАСС
— Вы понимали, что он человек гениальный?
— К сожалению, я такой тупой, что до меня это дошло позже всех. Знаете, в детстве мне довелось видеть Льва Кассиля — вот он всем обликом был похож на настоящего писателя. Но Вася — в выцветшей гимнастерке, в стоптанных кирзовых сапогах, вечно без денег, безработный, ни кола ни двора, ночует по чужим углам… Я не мог представить, что такой парень может быть литератором. Хотя он уже печатался в «Новом мире» — самом авторитетном журнале. Но я не отдавал себе отчета в том, что тот, кто печатается в издании, главным редактором которого является сам Твардовский, уже Мастер пера с большой буквы. И говорил Васе этак поощрительно: «А что, нормально, неплохо написал, занятно — смотри-ка, смешно даже…» Он спокойно слушал мои комментарии. И вдруг однажды я прочитал его рассказ «Материнское сердце» и… ошалел. Дал и отцу своему. Папа был поражен, все повторял: «Ай-яй-яй! Это же замечательно талантливо!» В общем, когда я после этого увидел Шукшина, воскликнул восторженно: «Вася, так ты писатель. » Как же он ржал! Понял, что наконец осознание этого и до меня докатилось.
Кстати, именно Василий Макарович порекомендовал мне попробовать себя в режиссуре — после съемок в его картине «Странные люди». Я там на площадке все время что-то предлагал, рассказывал, и Шукшин вдруг сказал: «Слушай, тебе стоит заняться режиссурой». А я чувствовал, что внутри меня зреет такое желание. Потом уже сам снимал фильмы по шукшинским рассказам: «А поутру они проснулись», «Елки-палки!», «Охота жить». Очень я люблю комедии. В жизни столько тяжелого, горького, и так хочется дать людям возможность от души посмеяться.
— А в личной сфере как складывалась ваша жизнь?
— Я еще раз женился — на одесситке, но довольно скоро без сожаления развелся. А потом встретил настоящую свою жену — женщину, которая действительно стала моей второй половинкой, с которой мы вместе уже более четырех десятков лет. И за них я Кате очень благодарен. У меня ведь характер далеко не сахарный: вспылить могу — мало не покажется. Но она все равно с пониманием относится. И с терпением. А иначе много раз могли бы разбежаться в разные стороны.
Впервые я увидел Катеньку Воронину, когда в 1969 году поступил на режиссерский факультет ВГИКа, опять же к Сергею Герасимову — он взял меня сразу на второй курс. Катя училась на актерском, на курсе Бориса Бабочкина. Красоты неземной, глаза распахнутые, стройная, изящная, грациозная, но… неприступная как скала. Ей со всех сторон знаки внимания оказывают, комплименты сыплют, а она — ноль внимания. Кивнет в ответ на приветствие — словно ледяным душем окатит. Что вы хотите, воспитание. Катя из семьи старообрядцев, а там традиции строгие, представления о нравственности наижесточайшие. Но я все-таки стал к неподдающейся барышне подбираться. То цветочков букетик преподнесу, то шоколадку вручу. Еле-еле уговорил пойти вместе в театр — согласилась только с третьей попытки и при условии, что сама заплатит за билет. Пытался мороженым угостить — нет, покупает на свои. Дистанцировалась… В общем, осада крепости с моей стороны длилась долго. Только год спустя удалось ее поцеловать — во время прогулки по февральскому морозцу, когда присели на одну из скамеечек на Суворовском бульваре. (Смеясь.) Ну, после такого следовало вести девушку только в одно место — в ЗАГС. Что я и сделал. Свадьбу мы сыграли 14 июля, в День взятия Бастилии. Символично получилось.
— Катя стала моей второй половинкой, мы вместе уже более сорока лет. И за них я жене очень благодарен. Фото: Сергей Иванов
— Так в чем же все-таки секрет семейного благополучия — определили для себя?
— Банально. Должны совпасть две половинки. Для этого, мне кажется, прежде чем кричать самому себе и другим о своей любви, стоит серьезно задуматься: а кого я люблю-то? оболочку, внешний облик? Но этого же недостаточно. Самое важное — узнать содержание человека. И если внутренняя сущность оказывается твоим отражением, значит, в семье все будет отлично.
— Многие женщины сердятся на мужей за то, что те мало времени уделяют дому. А вы по определению не можете посвящать себя семейным делам — сами как-то рассказывали, что в год до полусотни городов с гастролями и съемками объезжаете. Но и этого вам недостаточно — взялись за создание Есенинского культурного центра и добились результата: он есть, функционирует. Можно представить, сколько нервов, сил, времени это у вас отняло. Неужели супруга не раздражалась?
— Так мы вместе с Катей этим занимались. Говорю же, сущность у нас общая. А идея открыть такой центр зародилась у меня очень давно — после того, как в 1971 году я снялся в роли Есенина в фильме Сергея Урусевского по сценарию Геннадия Шпаликова и Сергея Урусевского «Пой песню, поэт…». Говорили, что у меня абсолютное сходство с Есениным. Я тогда не по-актерски, а прямо реально прожил жизнь своего героя, пропустил через себя. И стал мечтать о создании в Москве музея этого великого человека, русского поэта. Хотя собственного жилья в столице у Есенина никогда не было, место его прописки — село Константиново. Очень долго я искал уголок, каким-то образом связанный с его именем, перечитал горы мемуарной литературы, перерыл кипы архивов, домовых книг, и… свершилось чудо. Поразительное, буквально мистическое совпадение. То, что искал, я обнаружил в доме по адресу: переулок Сивцев Вражек, 44, — своем собственном, 1911 года постройки, в котором я родился и живу всю свою жизнь. Сначала у нашей семьи была комната 13,9 кв. м в коммунальной квартире, где помещались мои родители, мы с братом и прабабушка. А всего в этой шестикомнатной коммуналке с одним туалетом проживало 25 человек. Я их всех потом и расселял, отдав за это и свою двухкомнатную квартиру, которую строил в кооперативе, и «трешку», принадлежавшую родителям жены.
Так вот, именно здесь, в моем родном доме, на первом этаже, проживала в свое время первая, гражданская, жена Сергея Есенина — Анна Романовна Изряднова с сыном Юрием (по паспорту — Георгием, являвшимся, по некоторым сведениям, сыном поэта. — Прим. «ТН»). Женщина, любившая поэта всем сердцем, у которой он подолгу жил на протяжении четырех лет. Сюда же, в квартиру № 14, за несколько месяцев до гибели Сергей Александрович принес рукописи, которые попросил сжечь. А в 1937 году здесь был арестован 23-летний Юрий, обвиненный в подготовке покушения на Сталина и впоследствии расстрелянный. Более того, этот арбатский двор оказался вообще знаковым местом. Удивительным. Сомневаюсь, что есть еще такое крохотное территориальное пространство, на котором в разные периоды проживало такое количество гениев. Четыре литературных гиганта: Пушкин, Блок, Андрей Белый, Есенин; философ Владимир Соловьев, в гостях у которого бывал Лев Толстой; Петр Ильич Чайковский периодически останавливался у своего брата…
Короче говоря, начались мои адовы круги по пробиванию разрешения на создание музея и переводу квартиры в нежилой фонд. Все приходилось делать с нуля, на чистом энтузиазме. Периодически отчаивались, теряли веру в то, что получится. И все же получилось! В 1996 году музей начал принимать посетителей, и мы с Катей сами проводили бесплатные экскурсии… Постепенно приобретались все новые экспонаты, так или иначе связанные с Есениным и эпохой, в которую он жил. И до сих пор наша коллекция пополняется: изредка нам что-то дарят, но в основном покупаем на свои деньги.
— А младшие члены вашей семьи — продолжатели ваших увлечений, интересов?
— Ну конечно. Сын точно так же влюблен в литературу, поэзию. Никанор окончил Институт иностранных языков, немножко снимался в кино, потом стал писать сценарии, а после учебы на Высших курсах сценаристов и режиссеров у Аллы Суриковой начал снимать фильмы. Стажировался на моем сериале «Аннушка», помогал мне в картине «Охота жить» по рассказам Шукшина… А внуку нашему, Пете, 8 лет, и круг его интересов, естественно, пока еще не сформировался — на сегодняшний день планирует стать микробиологом, что, по-моему, совсем неплохо. Но мне особенно отрадно, что к чтению он неравнодушен, много знает наизусть хороших стихов — Пушкина, Есенина… (Задумавшись.) Нам всем пришлось пережить громадную трагедию: четыре года назад ушла из жизни Петина мама, Верочка, — от рака мозга скончалась, ей было всего 29 лет. Чудная была девочка, мы очень любили ее. Все делали для спасения, несколько лет боролись, но, увы, есть что-то выше человеческих сил…
— Сын Никанор окончил иняз, снимался в кино, потом стал писать сценарии, а после учебы на Высших курсах сценаристов и режиссеров у Аллы Суриковой начал снимать фильмы. Фото: Сергей Иванов
(После долгой паузы.) Время лечит. Прошли годы, сын женился, у нас появилась еще и внучка, Катя, которой уже три года. Я шутливо называю своих внуков Петр Первый и Екатерина Вторая. Как интересно получилось: я назвал сына в честь своего деда, а он — в честь своего. Может, когда-то и Петя продолжит традицию — подарит семье еще одного Сергея Петровича? (Помолчав.) Знаете, мне довелось прожить счастливую жизнь, и я продолжаю жить так же: занимаюсь любимой профессией — сыграл гигантское количество ролей, сейчас вот работаю над 220-й; снял 15 полнометражных фильмов и один сериал, «Аннушка»; с удовольствием играю в антрепризах; в свободное время делаю то, что мне нравится; рядом со мной любимые люди — жена, сын. И все же… Самым главным, великим счастьем в жизни, пусть никто не обижается, я считаю своих внуков. Спасибо Господу за то, что даровал мне возможность дожить до них, наслаждаться общением с ними. Ведь благодаря этим крохам я заново открываю мир и проживаю еще одну, новую жизнь. О таком я не мог и мечтать.
Сергей НиконенкоРодился: 16 апреля 1941 года в Москве
Семья: жена — Екатерина Воронина, актриса; сын — Никанор (42 года), режиссер; внуки — Петр (8 лет), Екатерина (3 года)
Образование: окончил ВГИК (актерский и режиссерский факультеты)
Карьера: снялся более чем в 200 фильмах и сериалах, среди которых: «Журналист», «Шестой», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Инспектор ГАИ», «Классик», «Каменская», «Странные люди», «Завтра была война», «Зимний вечер в Гаграх», «Китайский сервиз». Режиссер фильмов и сериалов «Цыганское счастье», «Елки-палки!», «Трын-трава», «А поутру они проснулись», «Люблю. Жду. Лена», «Аннушка». Сценарист. Народный артист РСФСР