Байрон и Шелли. История одной странной дружбы

Недурно сделать первые шаги в жизни как у Рембо, к тридцати годам начать по-гётевски возвращаться к порядку, к пятидесяти ринуться, как Золя, в общественные дебаты. После чего можно выбрать смерть как у Байрона или Шелли.

В общественные дебаты об ущемлении ирландского народа Байрон ринулся несколько раньше. Романтичный и юный Шелли, со своей первой женой Харриет, боролся в Ирландии с несправедливостью общества так, как боролся бы ангел, впервые спустившись на землю, любя людей, но ничего не зная о людях.

На улицах Ирландии Шелли с женой раздавали смелые брошюрки на политические и религиозные темы (однажды Шелли засунул такую брошюрку одной строгой даме в капюшон. Харриет, мило прыснув в ладошку, пустилась наутёк. )

Брошюрки и стихи Шелли, в отличие от стихов Байрона, мало кто читал, и потому Шелли с женой, стоя на мосту (уже с другого моста Харриет в Лондоне бросится в реку), заключал их в бутылку и бросал в реку. Быть может, однажды, на диком побережье лет через двести, тысячу, такое послание возьмёт в руки какая-нибудь новая Ассоль, мечтающая о нездешнем.

В некотором смысле Байрон и Шелли начали жизнь с бунта и вызова обществу а-ля Рембо.

Как и Рембо, Байрон отправился в путешествие к запретному солнцу востока, обнимая под ним в тёмных объятиях не только женщин, мужчин, но и жизнь.

Шелли больше бросал вызов предрассудкам общества, морали, проповедуя любовь и красоту, уносясь на своём пьяном от бури кораблике за облака и звёзды. Да, его кораблик и плыл по волнам, отражавшим облака, звёзды и похищенную им из холодного дома Мэри.

Гётевского порядка не было ни у Шелли, ни у Байрона, но некий гармонический порядок слияния двух гениальных душ, в одной из самых известной в литературном мире дружб ( во многом похожей на несостоявшуюся дружбу Толстого и Достоевского, и грустно состоявшуюся дружбу Сартра и Камю), вполне мог сложиться.

Если бы всё шло так, как где-то в ответвлении вселенной и шло, то мятущееся и порочное сердце Байрона, в котором боролись дьявол и бог, успокоилось бы так, как успокаивается буря на море, в котором утонул Шелли, и сквозь тихое, синее небо воды заколосился бы свет солнца и звёзд (если смотреть взором Шелли, из глубины), и религиозная, женственная душа Байрона, словно Толстой в своих поздних мечтаниях, ушёл бы в монастырь, писал бы там нечто кальдероновское, какое-нибудь «Житие великого грешника», по вечерам, стоя на коленях в монашеском капюшоне за спиной, молился бы кресту и звёздам над крестом.

А что было бы с Шелли? Нет, до старости такие люди не доживают. Разве можно представить старого Есенина, Лермонтова, метеор, светло несущийся сквозь ночи?

Шелли и так то был неким неземным ребёнком, которого словно бы нёс в своих объятиях лермонтовский ангел, нёс с одной звезды на другую, но почему-то выронил его на какой-то забытой богами голубой планете.

И однажды, как он часто почти растворялся в воздухе, исчезая, как и положено эльфу, он бы додумался до такой небесной истины, что на глазах у потрясённой толпы, чуть приподнявшись над большими, удивлёнными глазами цветов, приподняв над лицом руки, с брызнувшей из пальцев кисточкой огня, тихим, синим светом, прозрачно и светло вспыхнув, растворился бы в лунном воздухе.

Об этом бы узнал Байрон в своём монастыре, и стал бы с этих пор молиться ещё и луне, воздуху, цветам. Всему тому, что так любил Шелли, и чем он теперь стал, ибо в его сердце не боролись дьявол и бог, в его пророческом сердце было явлено то время, когда ни бога, ни дьявола уже нет, а всё есть любовь и красота.

Итак, давайте посмотрим поближе на дружбу двух гениев, двух странных детей: демонического ребёнка и ангелического ребёнка, по какой-то нелепости оказавшихся на нашей грешной земле.

Странная это была дружба: мрачный, словно после падения хромающий демон — Байрон, — верил в бога, хоть и спорил с ним, а ангелический Шелли (бьющий в сверкающей пустоте своими огромными крыльями, как сказал о нём поэт Мэтью Арнольд) не верил в бога: для него богом был целый мир.

Байрон спрашивал: «Кто сотворил этот злой мир, Бог или Дьявол?» Шелли загадочно улыбался и вспоминал что-то райское, что-то похожее на золотой сон человечества из «Сна смешного человека» Достоевского, ибо всё тёмное и злое в дьяволе и боге было лишь от человека, развратившего этот мир и образ бога в мире, не имевшего ни начала, ни конца.

Байрон и Шелли познакомились на берегах швейцарского озера, куда Байрон бежал от своих скандальных похождений в Англии, а Шелли — бежал с юной Мэри, которую он похитил из холодного дома её отца. Поэтов познакомила Клер Клермонт, сводная сестра Мэри, у которой была любовная связь с Байроном и в дальнейшем ребёнок от него.

На родине Руссо поэты сблизились друг с другом, проводя вечера за катанием на лодке по озеру, тихо отражавшему звёзды, ведя разговоры о Боге, искусстве, мирах.

Мэри Шелли, чуточку влюблённая в Байрона, потом вспоминала в своём дневнике, как сидя в кресле у камина, она закрывала глаза и наслаждалась неземными, синими голосами двух ангелов, говорящих о вечном.

Предвосхищая стихотворение Блока «Демон», ей казалось, что два ангела взяли её в свои широкие объятия крыльев и проносят над звёздной бездной, над вспыхнувшей и погасшей голубой точкой Земли. Как сладко, страшно, хорошо. Вот разомкнут они крылья, и полетишь сквозь густое течение ночи и звёзд, на Землю, упадёшь на неё, и станешь, как и они, падшим ангелом.

В какой-то момент про наших англичан стали ходить странные и порочные слухи: мол, Шелли и Ко. подписали между собой некий дьявольский пакт, обязуясь надругаться над всем святым в мире. Ходили слухи о страшном разврате на вилле Байрона, где собирались друзья. Тёмные слухи об инцесте, содомии, кровавых тайнах и вызове дьявола, о Байроне и Шелли, делящих между собой двух юных сестёр. Некоторые туристы из Англии, в основном женщины, вооружались подзорными трубами, и по вечерам смотрели в окна наших друзей, словно на какую-то инфернальную планету, меланхолично и медленно приближавшуюся к Земле.

На самом деле ничего порочного на этой «планете» не было, и эта «планета» была искусственно заселена всей той чернотой, что была в душах у самих людей, распускавших слухи.

Байрон вообще при Шелли старался не материться и был с ним светлее и лучше.

Шелли, как позднее и Ван Гог, мечтал создать некое содружество поэтов, художников, кто посвятил свою жизнь любви и служению красоте. Это было некое Государство поэтов, в пику платонову Государству, из которого поэты как раз и были изгнаны.

В предисловии к своей поэме «Лаон и Цитна», о почти эдемической любви брата и сестры, бросивших вызов мировому злу, Шелли писал о том, что «истинной добродетели потому так мало, что она расходуется на ложные пороки».

В этом «Государстве» Шелли весь свет любви и добра должен был обратиться в единый луч, клинком рассекающий ложь предрассудков, освобождая людей, выводя их из платоновой пещеры рабства.

Ложных и сложных пороков у наших детей было много, но, в основном, у Байрона.

По вечерам, сидя у камина, похожего на окошко, выходящее в ад, держа в руке бокал с вином, Байрон частенько смотрел сквозь зарю вина и звёзды пены на Шелли, словно на гомункула в колбе алхимика, желая в нём разглядеть хоть какой-то изъян и порок. Но всё было тщетно. Байрон допивал вино, тушил «окно», смущённо улыбаясь, обнимая Шелли за плечи, провожал его ближе к звёздам — на последний этаж.

Однажды, на несущейся в пространстве вечера «планете» виллы, испещрённой тёмным блеском кратеров окон, братья и сёстры новой дружбы и творческого союза решили написать на спор страшную историю. Байрон, допив бокал с вином и вытерев алую каплю, скатившуюся с уголка губ, написал рассказ про вампира (эта недописанная история о вампире, заманивавшего девушек к себе в замок, в дальнейшем вдохновила Брэма Стокера на написание «Дракулы»).

Шелли унёсся мыслями на какую-то другую, жуткую планету и там и затерялся, как затерялась и сама вилла, несущаяся в тумане дождя и грозового мрака, вызванного извержением вулкана Тамбора в Индонезии, от которого, кстати, погибла 71 тысяча человек. Любопытно отметить, что именно 71 получается, если сложить возраст Байрона, Шелли и Мэри на тот момент.

А вот Мэри Шелли (незадолго до этого слушавшая разговор Шелли и Байрона о докторе Дарвине и его мрачных экспериментах по созданию искусственной жизни, после чего ей приснился жуткий, но творческий сон) написала своего Франкенштейна: гениальную повесть, во многом предвосхитившую идеи Фёдорова о воскресении из мёртвых, но написанную как смутный сон о творческом воскресении лучшего в каждом человеке в сверкающем теле искусства, бросающего вызов своему создателю.

Байрон и Шелли любили странствовать по альпийским ледникам и горам. Это напоминало им какую-то другую, быть может, родную планету, утраченный рай, или ад. Вечером это сиренево-синее цветение кристаллов льда и звёзд над ними напоминало неземной и холодный пейзаж врубелевского Демона. В такие моменты Байрон ощущал себя новым Фаустом, но более мужественным, гордым, мрачным, не склоняющим головы пред духами стихий и богами, но разговаривающий с ними как с равными. На совести Байрона была уже не одна совращённая Маргарита.

А Шелли. Шелли порхал возле Байрона и звёзд сверкающим гомункулом из Фауста, и Байрон вполне бы мог сказать о нём словами Гёте:

Касаясь Байрона крыльями слов, Шелли открывал ему тайны вселенной, говорил о пантеизме, античной красоте, поэзии Вордсворта и Китса (символично, что в кармане утонувшего Шелли нашли томик Софокла и открытый томик Китса: последним, что читал Шелли перед гибелью — за штурвалом, — была поэма «Ламия». Дочь Посейдона, змееподобная вампирша, завлекающая путешественников своим обманчивым прекрасным видом. Нежный мираж аллитерации имени Мэри — море сиренево пело и завлекало Шелли в свои объятия, обвивая вечер и яхту змеями гроз).

В своей поэме «Аластор» Шелли изобразит некоторые из этих разговоров, которые не прошли безуспешно и для Байрона, ибо его мрачная поэзия стала более нежной и глубокой, словно карие воды вечера, со звёздно расцветшим синим шатром глубины.

Третья часть Чайльд Гарольда, Каин, Манфред. На этих вершинах творчества Байрона стоит и Шелли, как некогда на горных вершинах, продолжая со своим другом разговор о вечном.

Во время очередного путешествия по озеру на лодке, Байрона и Шелли застигла буря.

Байрон разделся и предложил Шелли, не умевшему плавать, спасти его, бросить бунт стихиям и смерти. Но Шелли, к удивлению Байрона, спокойно улёгся на дно лодки, скрестил на груди руки неким мотыльком в тёмном коконе лодки, и, словно герой «Чевенгура» Платонова, сказал о том, что желает сходить «в смерть», посмотреть, что там и как, словно смерть была дополнительной стихией, ночью.

У Платонова мужички, усмехнувшись «герою-Орфею», сказали: «Ну что ж, сходи, нырни, потом нам расскажешь».

Байрона бы ужаснуло такое «возвращение» друга с парусом крыла, прорезающего кокон лодки. Чуть позже, перед смертью, Шелли видел свой собственный призрак. Что он спросил у него? Это так и осталось тайной. Являлся ли потом призрак к Байрону и Мэри, дабы закончить некий спор с другом и обнять любимую хотя бы тенью и словом, трелью жаворонка, вьющейся в синеве, а может и вороном а-ля По, однажды влетевшего в её окно? Возможно.

Вскоре кружок друзей распался, и воссоединился лишь через несколько лет, незадолго до гибели Шелли в бурю на маленькой яхте, с лёгким парусом, похожим на крыло.

Перед этим, словно сон и бред падшего ангела, проносилась развратная жизнь Байрона в Венеции, с гробами лодок под тёмными радугами мостов и «воскресающими» из них двумя смеющимися, обнажёнными мертвецами — Байрона и его любовницы.

Таких «воскрешений» было много, словно бы Байрон и правда умирал и оживал неким вампиром, живя уже не одну тысячу лет.

У Шелли за это время паутинками звёзд срывались с небосклона жизни его дети, и мотыльково гасли. Крепчал и гений поэта, и крылья его музы.

Друзья вновь встретились в Пизе (опустим их мимолётные встречи в Венеции), где Байрон снял виллу Каза Ланфранки, с мраморными ступеньками с синевой грозовых прожилок (он шёл по ним, словно падший ангел по грозовому небу в конце времён), по легенде, сделанными Микеланджело. Шелли же снял домик попроще у самого моря.

С Байроном была его возлюбленная итальянка Тереза Гвиччиоли, которой удалось успокоить тревожное, порочное сердце Байрона. Он стал раздумывать о покое и уютном гнёздышке, о стихах, похожих на молитвы для ангелов.

Дружба двух гениев возобновилась. С новой силой потекли голубые дни и разговоры двух ангелов.

Байрон продолжал свою мрачную рефлексию, похожую на попытку бессмертного ангела убить себя, воткнув до крыльев клинок себе в грудь. Байрон вопрошал:

Шелли не столь сильно мучили каинистические мысли Байрона с религиозной идеей проклятия. Человек сам себя проклинает, отворачиваясь от любви и красоты мира, замыкаясь в себе, словно ребёнок, до боли ада растравливая свои страхи и грехи, желая, чтобы Отец земной ли, небесный ли, сжалился над ним (в этом смысле Шелли близок мысли Достоевского о том, что «Ад — это невозможность более любить»).

Но возле Шелли не только Байрон, но и сама жизнь с её адом как-то светло преображалась, и всё вокруг походило на живые, райские строчки его гениальных поэм: кровавая драка слуг Байрона со шпионами, мрачная заварушка на дороге, выстрелы и падающий с лошади Шелли, приезд корсара Трелони, сошедшего словно Джек Воробей не со своего забавно погружающегося в воды корабля, но со страниц поэм Байрона, весть о том, что где-то рядом некий еретик осуждён на сожжение за свои мысли: спокойные слова Байрона о том, что это нужно предотвратить. Яростные движения Шелли, уже спешащего к коню спасти мученика..

Если бы не гибель Шелли в бурю (словно небо о чём-то спорило с землёй, продолжая спор Байрона и Шелли) на своей эльфийской яхте Ариэль, первоначально названной Байроном «Дон-Жуан» (словно Каин, Байрон смутно ощущал вину за гибель своего друга и брата по духу), то история могла бы подарить нам не только жизнь Шелли, похожую на поэму таинственного ангела, но и новую, невероятную поэзию и прозу, рождённую в союзе двух гениев, припоминающих ад и рай в своих творениях.

— писал в одном из писем Байрон.

Шелли был словно бы 3-ми и 4-ми крыльями для Байрона, в его нерешительности, сомнениях и пороке, в который он так часто срывался.

Но Шелли погиб. Погасло сердце сердец, согревавшее многих. Корсар Трелони выхватил из погребального костра Шелли его огромное сердце (которое вручил потом Мэри Шелли, чуть позже предложив ей и свою руку).

Во время сожжения Шелли, Байрон бросился в сиреневое небо, отражённое в море, словно бы мысленно желая за Шелли победить стихию и смерть.

Анна Ахматова посвятила моменту сожжения Шелли и Байрону возле него прекрасные строки в своей «Поэме без героя», в которой она гнала свою бесноватую музу:

Чуть позже, с тем же отчаянием сердца, Байрон бросился в тёмные воды войны за освобождение Греции, самого звания — человек, от ига зла и тирании, и тоже погиб, пронзённый стрелами дождя в заброшенном и словно бы раскачивающимся на волнах лихорадки и ночи домике, так похожего на яхту Шелли в бурю. Встретились ли Байрон и Шелли после смерти, разгадали ли её тайну, над которой спорили ночами (порой возвышаясь, словно ангелы, над облаками в альпийских горах), или же они только начали её разгадывать?

Если подобно Мэри Шелли откинуться на спинку кресла у камина вечернего окна, охваченного огнём осенней листвы и зари, положить раскрытую книгу на колени, закрыть глаза, прислушавшись к звукам стихов Байрона и Шелли, то можно почувствовать цветущий ветерок от шелеста близких крыльев и вечный разговор двух ангелов, продолжающийся над звёздной бездной.