Наум Коржавин. Любимые стихи ( 11 ). Часть 2
Никакой истерики.Всё идет, как надо.Вот живу в Америке,Навестил Канаду.
Обсуждаю бодро яВсе свои идеи.Кока-колу вёдрамиПью - и не беднею.
. Это лучше, нежелиКаждый шаг - как веха. Но - как будто не жил яНа земле полвека.
На смерть Сталина
Все, с чем Россияв старый мир врывалась,Так что казалось, что ему пропасть,—Все было смято. И одно осталось:Егонеограниченнаявласть.
Ведь он считал,что к правде путь —тяжелый,А власть егосквозь ложьк ней приведет.И вот он — мертв.До правды не дошел он,А ложь кругом трясиной нас сосет.
Его хоронят громко и поспешноОраторы,на гроб кося глаза,Как будто может ониз тьмы кромешнойВернуться,все забратьи наказать.
Холодный траур,стиль речей —высокий.Он всех давили не имел друзей. Я сам не знаю,злым иль добрым рокомТак много летон был для наших дней.
И лишь народк нему не посторонний,Что вместе с нимвсе время трудно жил,Народв нем революциюхоронит,Хоть, может, он того не заслужил.
В его поступкахлжи так много было,А свет знамених так скрывал в дыму,Что сопоставить это всене в силах —Мы простослепо верили ему.
Моя страна!Неужто бестолковоУшла, пропала вся твоя борьба?В тяжелом, мутном взгляде МаленковаНеужто нынчевся твоя судьба?
А может, ты поймешьсквозь муки ада,Сквозь все свои кровавые пути,Что слепо веритьникому не надоИ к правде ложьне может привести.
Что ж, и впрямь, как в туман,Мне уйти — в край, где синь, а не просинь.Где течет Иордан,—Хоть пока он не снится мне вовсе.
Унести свою мысль,Всю безвыходность нашей печали,В край, где можно спастисьИль хоть сгинуть, себя защищая.
Сгинуть, выстояв бой,В жажде жизни о пулю споткнуться.А не так, как с Тобой,—От Тебя же в Тебе задохнуться.
Что ж, раздвинуть тискиИ уйти. А потом постоянноВидеть плесы ОкиВ снах тревожных у струй Иордана.
Помнить прежнюю боль,Прежний стыд, и бессилье, и братство. Мне расстаться с Тобой —Как с собой, как с судьбою расстаться.
Это так все равно,—Хоть Твой флот у Синая — не малость.Хоть я знаю давно,Что сама Ты с собою рассталась.
Хоть я мыслям чужим,Вторя страстно, кричу что есть силы:— Византия — не Рим.Так же точно и Ты — не Россия.
Ты спасешься?— Бог весть!Я не знаю. Всё смертью чревато.. Только что в тебе есть,Если, зная, как ты виновата,
Я боюсь в том краю —Если всё ж мы пойдем на такое —Помнить даже в боюГлупый стыд — не погибнуть с Тобою.
Эта старинная песня,Которая вечно нова.Г. Гейне
Старинная песня.Ей тысяча лет:Он любит ее,А она его - нет.
Столетья сменяются,Вьюги метут,Различными думамиЛюди живут.
Но так же упрямоВо все временаЕго почему-тоНе любит она.
А он - и страдает,И очень влюблен. Но только, позвольте,Да кто ж это - он?
Кто? - Может быть, рыцарь,А может, поэт,Но факт, что она -Его счастье и свет.
Что в ней он нашелОзаренье свое,Что страшно остатьсяЕму без нее.
Но сделать не можетОн здесь ничего. Кто ж эта она,Что не любит его?
Она? - Совершенство.К тому же онаЕго на землеПонимает одна.
Она всех другихИ нежней и умней.А он лучше всехЭто чувствует в ней.
Но все-таки, все-такиТысячу летОн любит ее,А она его - нет.
И все же ей по сердцуБольше другой -Не столь одержимый,Но все ж неплохой.
Хоть этот намногоСкучнее того(Коль древняя песняНе лжет про него).
Но песня все так жеЗвучит и сейчас.А я ведь о песнеВеду свой рассказ.
Признаться, я толкомИ сам не пойму:Ей по сердцу больше другой. Почему?
Так глупоЗачем выбирает она?А может, не скукаЕй вовсе страшна?
А просто как людиЕй хочется жить. И холодно ейОзареньем служить.
Быть может. не знаю.Ведь я же не Бог.Но в песне об этомНи слова. Молчок.
А может, и рыцарьВздыхать устает.И сам наконецОт нее устает.
И тоже становитсяЭтим другим -Не столь одержимым,Но все ж неплохим.
И слышит в наградуПокорное: "да". Не знаю. Про тоНе поют никогда.
Не знаю, как в песне,А в жизни земнойИ то и другоеСлучалось со мной.
Так что ж мне обидно,Что тысячу летОн любит ее,А она его - нет?
***Так в памяти будет: и Днепр, и Труханов,И малиноватый весенний закат. Как бегали вместе, махали руками,Как сердце мое обходила тоска.
Зачем? Мы ведь вместе. Втроем. За игрою.Но вот вечереет. Пора уходить.И стало вдруг ясно: нас было не трое,А вас было двое. И я был один.
***Еще в мальчишеские годы,Когда окошки бьют, крича,Мы шли в крестовые походыНа Лебедева-Кумача.
И, к цели спрятанной руля,Вдруг открывали, мальчуганы,Что школьные учителя -Литературные профаны.
И, поблуждав в круженье тем,Прослушав разных мнений много,Переставали верить всем. И выходилина дорогу.
***Курился вдали под копытами шлях,И пахло медвяной травою.Что ж! Некуда деться!- Москва или лях!Так лучше подружим с Москвою.
В тяжелой руке замерла булава,И мысли печальные бродят. Конечно бы, лучше самим панувать,Да только никак не выходит.
Поляки и турки застлали пути,И нет ни числа им, ни меры.И если уж волю никак не спасти,Спасем православную веру.
Молчали казаки. Да гетман и самМолчал и смотрел на дорогу.И слезы текли по казацким усам,Но слезы - беде не помога.
Печально и гордо смотрел он с коня,Как едут бояре до места. Прощай же ты, воля!В честь этого дняСегодня играют оркестры!
Мы празднуем праздник, а гетман страдалИ, пряча от прочих кручину,Со шведом он снесся потом и отдалРодную свою Украину.
Казацкую волю щадил ты, Богдан,И только. И, если признаться,Пожалуй, не мог и предвидеть тогдаТы образования наций.
И умер, измену в душе затая,В ней видя мечту и свободу. Сегодня сияет икона твояНа празднике дружбы народов.
Сегодня плакаты и флаги вокругИ, ясные в творческом рвенье,Несут кандидаты словесных наукЭмблемы воссоединенья.
А я не нуждаюсь в поддержке твоей -Ведь я навсегда возвеличилНе дружбу народов, а дружбу людейБез всяких народных различий.
Сегодня лишь этого требует век,Другие слова - обветшалы. А ты был, Богдан, неплохой человек,И ты ни при чем здесь, пожалуй.
Гуляли, целовались, жили-были. А между тем, гнусавя и рыча,Шли в ночь закрытые автомобилиИ дворников будили по ночам.
Давил на кнопку, не стесняясь, палец,И вдруг по нервам прыгала волна. Звонок урчал. И дети просыпались,И вскрикивали женщины со сна.
А город спал. И наплевать влюбленнымНа яркий свет автомобильных фар,Пока цветут акации и клены,Роняя аромат на тротуар.
Я о себе рассказывать не стану -У всех поэтов ведь судьба одна. Меня везде считали хулиганом,Хоть я за жизнь не выбил ни окна.
А южный ветер навевает смелость.Я шел, бродил и не писал дневник,А в голове крутилось и вертелосьОт множества революционных книг.
И я готов был встать за это грудью,И я поверить не умел никак,Когда насквозь неискренние людиНам говорили речи о врагах.
Романтика, растоптанная ими,Знамена запылённые - кругом. И я бродил в акациях, как в дыме.И мне тогда хотелось быть врагом.
30 декабря 1944
ПИСЬМО В МОСКВУ
Сквозь безнадегу всех разлук,Что трут, как цепи,"We will be happy!", милый друг,"We will be happy!"
"We will be happy!" - как всегда!Хоть ближе пламя.Хоть века стыдная бедаВисит над нами.
Мы оба шепчем: "Пронеси!"Почти синхронно.Я тут - сбежав. Ты там - вблизиЗубов дракона.
Ни здесь, ни там спасенья нет -Чернеют степи. Но, что бы ни было - привет! -"We will be happy!"
"We will be happy!" - странныйзвук.Но верю в это:"Мы будем счастливы", мой друг,Хоть видов нету.
Там, близ дракона, нелегко.И здесь непросто.Я так забрался далекоВ глушь. В город Бостон.
Здесь вместо мыслей пустяки.И тот, как этот.Здесь даже чувствовать стихиЕсть точный метод.
Нам не прорвать порочный круг,С ним силой мерясь. Но плюнуть можно. Плюнем, друг!Проявим серость.
Проявим серость. Суета -Все притязанья.Наш век все спутал: все цветаИ все названья.
И кругом ходит голова.Всем скучно в мире.А нам не скучно. Дважды два -Пока четыре.
И глупо с думой на челеСкорбеть, насупясь.Ну, кто не знал, что на ЗемлеБессмертна глупость?
Что за нос водит нас мечтаИ зря тревожит?Да. Мудрость миром никогдаВладеть не сможет!
Но в миг любой, пусть век колюч,Пусть все в нем дробно,Она, как солнце из-за туч,Блеснуть способна.
И сквозь туман, сквозь лень испесь,Сквозь боль и страстиТы вдруг увидишь мир как есть,И это - счастье.
И никуда я не ушел.Вино - в стаканы.Мы - за столом! Хоть сталнаш столВ ширь океана.
Гляжу на вас сквозь целый мир,Хочу вглядеться. Не видно лиц. Но длится пирУма и сердца.
Все тот же пир. И пусть темноВ душе, как в склепе,"We will be happy!" . Все равно:"We will be happy!"
Да, все равно. Пусть меркнетмысль,Пусть глохнут вести,Пусть жизнь ползет по склону внизИ мы - с ней вместе.
Ползет на плаху к палачу,Трубя: "Дорогу!""We will be happy!" - я кричуСквозь безнадегу.
"We will be happy!" - чувств настой.Не фраза - веха.И символ веры в тьме пустойНа склоне века.
Мир еврейских местечек. Ничего не осталось от них,Будто Веспасиан здесь прошел средь пожаров и гула.Сальных шуток своихне отпустит беспутный резник,И, хлеща по коням,не споет на шоссе балагула.
Я к такому привык -удивить невозможно меня.Но мой старый отец,все равно ему выспросить надо,Как людей умиратьуводили из белого дняИ как плакали детии тщетно просили пощады.
Мой ослепший отец,этот мир ему знаем и мил.И дрожащей рукой,потому что глаза слеповаты,Ощутит он дома,синагогии камни могил,-Мир знакомых картин,из которого вышел когда-то.
Мир знакомых картин -уж ничто не вернет ему их.И пусть немцам дадутпо десятку за каждую пулю,Сальных шуток своихвсе равно не отпустит резник,И, хлеща по коням,уж не спеть никогдабалагуле.
Ни к чему, ни к чему, ни к чему полуночные бденьяИ мечты, что проснешься в каком-нибудь веке другом.Время? Время дано. Это не подлежит обсужденью.Подлежишь обсуждению ты, разместившийся в нем.Ты не верь, что грядущее вскрикнет, всплеснувши руками:«Вон какой тогда жил, да, бедняга, от века зачах».Нету легких времен. И в людскую врезается памятьТолько тот, кто пронес эту тяжесть на смертных плечах.Мне молчать надоело. Проходят тяжелые числа,Страх тюрьмы и ошибок И скрытая тайна причин. Перепутано — все. Все слова получили сто смыслов.Только смысл существа остается, как прежде, один.Вот такими словами начать бы хорошую повесть,—Из тоски отупенья в широкую жизнь переход. Да! Мы в Бога не верим, но полностью веруем в совесть,В ту, что раньше Христа родилась и не с нами умрет.Если мелкие люди ползут на поверхность и давят,Если шабаш из мелких страстей называется страсть,Лучше встать и сказать, даже если тебя обезглавят,Лучше пасть самому,— чем душе твоей в мизерность впасть.Я не знаю, что надо творить для спасения века,Не хочу оправданий, снисхожденья к себе — не прошу. Чтобы жить и любить, быть простым, но простым человеком —Я иду на тяжелый, бессмысленный риск — и пишу.