Петербургский роман (поэма в трёх частях)

когда немногое отринешь,скользя в машине вдоль реки,смотри в блестящие витринына голубые пиджаки.

Но много сломанных иголокна платье времени сгубя,хотя бы собственных знакомыхлюбить, как самого себя.

Ну, вот и хлеб для аналогий,пока в такси рюкзак и ты.Храни вас Боже, Анатолий,значок короткой суеты

воткните в узкую петлицу,и посреди зеркальных рамскользить к ногам, склоняться к лицами всё любить по вечерам.

Разъезжей улицы развязность,торцы, прилавки, кутерьма,её купеческая праздность,её доходные дома.

А всё равно тебе приятно,друзей стрельбы переживя,на полстолетия обратносюда перевезти себя,

и головою поумневшей,не замечающей меня,склонись до смерти перед спешкойи злобой нынешнего дня.

Скорее с Лиговки на Невский,где магазины через дверь,где так легко с Комиссаржевскойты разминулся бы теперь.

Всего страшней для человекастоять с поникшей головойи ждать автобуса и векана опустевшей мостовой.

Как вдоль коричневой казармы,в решетку тёмную гляжу,когда на узкие каналыиз тех парадных выхожу,

как все равны тебе делами,чугун ограды не нужней,но всё понятней вечерамии всё страшней, и всё страшней.

Любимый мой, куда я денусь,но говорю — живи, живи,живи всё так и нашу бедностьстирай с земли, как пот любви.

Пойми, пойми, что всё мешает,что век кричит и нет мне сил,когда столетье разобщает,хотя б всё менее просил.

Храни тебя, любимый, Боже,вернись когда-нибудь домой,жалей себя все больше, больше,любимый мой, любимый мой.

Я уезжаю, уезжаю,опять мы дурно говорим,опять упасть себе мешаюпред чешским именем твоим,

благословляй громадный поезд,великих тамбуров окно,в котором, вылезши по пояс,кричит буфетное вино,

о, чьи улыбки на коленивстают в нагревшихся купе,и горький грохот удаленьяопять мерещится судьбе.

Людмила, Боже мой, как странно,что вечной полевой порой,из петербургского романауже несчастливый герой,

любовник брошенный, небрежный,но прежний, Господи, на вид,я плачу где-то на Разъезжей,а рядом Лиговка шумит.

Моста Литейного склонённость,ремонт троллейбусных путей,круженье набережных сонных,как склонность набожных людей

твердить одну и ту же фразу,таков ли шум ночной Невы,гонимой льдинами на Пасхумеж Малоохтенской травы,

когда, склонясь через ограду,глядит в неё худой апрель,блестит вода, и вечно рядомплывёт мертвец Мазереель,

и, как всегда в двадцатом веке,звучит далёкая стрельба,и где-то ловит человекаего безумная судьба,

там, за рекой среди деревьев,всё плещет память о гранит,шумит Нева и льдины вертити тяжко души леденит.

Прощай, Васильевский опрятный,огни полночные туши,гони троллейбусы обратнои новых юношей страши,

дохнув в уверенную юностьводой, обилием больниц,безумной правильностью улиц,безумной каменностью лиц.

Прощай, не стоит возвращаться,найдя в замужестве одно —навек на острове остатьсясреди заводов и кино.

И гости машут пиджакамидалёко за полночь в дверях,легко мы стали чужаками,друзей меж линий растеряв.

Мосты за мною поднимая,в толпе фаллических столбовпрощай, любовь моя немая,моя знакомая — любовь.

Меж Пестеля и Маяковскойстоит шестиэтажный дом.Когда-то юный Мережковскийи Гиппиус прожили в нем

два года этого столетья.Теперь на третьем этажеживёт герой, и время вертитсвой циферблат в его душе.

Когда в Москве в петлицу воткнути в площадей неловкий толкна полстолетия изогнутЛубянки каменный цветок,

а Петербург средины века,адмиралтейскому куступослав привет, с Дзержинской съехалпочти к Литейному мосту,

и по Гороховой троллейбусне привезёт уже к судьбе.Литейный, бежевая крепость,подъезд четвертый кгб.

Окно вдоль неба в переплётах,между шагами тишина,железной сеткою пролётовступень бетонная сильна.

Меж ваших тайн, меж узких дырокна ваших лицах, господа,(from time to time, my sweet, my dear,I left your heaven), иногда

как будто крылышки Дедалавсё машут ваши голоса,по временам я покидала,мой милый, ваши небеса,

уже российская пристрастностьна ваши трудные дела —хвала тебе, госбезопасность,людскому разуму хула.

По этим лестницам меж комнат,своё столетие терпя,о только помнить, только помнитьне эти комнаты — себя.

Но там неловкая природа,твои великие корма,твои дома, как терема,и в слугах ходит полнарода.

Не то страшит меня, что в полночь,героя в полночь увезут,что миром правит сволочь, сволочь.Но сходит жизнь в неправый суд,

в тоску, в смятение, в ракеты,в починку маленьких пружини оставляет человекана новой улице чужим.

Нельзя мне более. В романене я, а город мой герой,так человек в зеркальной раместоит вечернею порой

и оправляет ворот смятый,скользит ладонью вдоль седини едет в маленький театр,где будет сызнова один.

Не так приятны перемены,как наши хлопоты при них,знакомых круглые колении возникающий на миг

короткий запах злого смыслатвоих обыденных забот,и стрелки крутятся не быстро,и время делает аборт

любовям к ближнему, любовямк самим себе, твердя: терпи,кричи теперь, покуда больно,потом кого-нибудь люби.

Да. Перемены всё же мука,но вся награда за труды,когда под сердцем Петербургатакие вырастут плоды,

как наши собранные жизни,и в этом брошенном домувсе угасающие мыслик себе всё ближе самому.

Часть II. Времена года

Хлопки сентябрьских парадных,свеченье мокрых фонарей.Смотри: осенние утратыдаров осенних тяжелей,

И льётся свет по переулкам,и палец родственной душивсё пишет в воздухе фигуры,полуодевшие плащи,

висит над скомканным газономв обрывках утренних газетвся жизнь, не более сезона,и дождь шумит тебе в ответ:

не стоит сна, не стоит скуки,по капле света и теплалови, лови в пустые рукии в сутки совершай дела,

из незнакомой подворотни,прижавшись к цинковой трубе,смотри на мокрое бароккои снова думай о себе.

На всём, на всём лежит поспешность,на тарахтящих башмаках,на недоверчивых усмешках,на полуискренних стихах.

Увы, на искренних. В разрывахвсё чаще кажутся милылюбви и злости торопливойнепоправимые дары.

Так всё хвала тебе, поспешность,суди, не спрашивай, губи,когда почувствуешь уместностьсамоуверенной любви,

самоуверенной печали,улыбок, брошенных вослед, —несвоевременной печатинеоткровенных наших лет,

но раз в году умолкший голоснегромко выкрикнет — пиши,по временам сквозь горький холод,живя по-прежнему, спеши.

Уходишь осенью обратно,шумит река вослед, вослед,мерцанье жёлтое парадныхи в них шаги минувших лет.

Наверх по лестнице непрочной,звонок и после тишина,войди в квартиру, этой ночьюувидишь реку из окна.

Поймешь, быть может, на мгновенье,густую штору теребя,во тьме великое стремленьенести куда-нибудь себя,

где двести лет, не уставая,все плачет хор океанид,за все мосты над островами,за их васильевский гранит,

и перед этою стеноюсебя на крике оборвии повернись к окну спиною,и ненадолго оживи.

О, Петербург, средины векавсе будто минули давно,но, озаряя посвист ветра,о, Петербург, моё окно

горит уже четыре ночи,четыре года говорит,письмом четырнадцатой почтыв главе тринадцатой горит.

О, Петербург, твои карманыи белизна твоих манжет,романы в письмах не романы,но только в подписи сюжет,

но только уровень погостас рекой на Волковом горбе,но только зимние знакомствадороже вчетверо тебе,

на обедневшее семействовзирая, светят до утрапрожектора Адмиралтействаи императора Петра.

Зима качает светофорыпустыми крылышками вьюг,с Преображенского соборасдувая колокольный звук.

И торопливые фигуркибормочут — Господи, прости,и в занесённом переулкестоит блестящее такси,

но в том же самом переулкесреди сугробов и моренлегко зимою в Петербургепрожить себе без перемен,

пока рисует подоконникна жёлтых краешках газетнепопулярный треугольниклюбви, обыденности, бед,

и лишь Нева неугомоннок заливу гонит облака,дворцы, прохожих и колонныи горький вымысел стиха.

По сопкам сызнова, по сопкам,и радиометр трещит,и поднимает невысоконас на себе Алданский щит.

На нём и с ним. Мои резоны,как ваши рифмы, на виду,таков наш хлеб: ходьба сезона,четыре месяца в году.

По сопкам сызнова, по склонам,тайга, кружащая вокруг,не зеленей твоих вагонов,экспресс Хабаровск — Петербург.

Вот характерный строй метафорлюдей, бредущих по тайге,о, база, лагерь или табор,и ходит смерть невдалеке.

Алеко, господи, Алеко,ты только выберись живым.Алдан, двадцатое столетье,хвала сезонам полевым.

Прости волнение и горечьв моих словах, прости меня,я не участник ваших сборищ,и, как всегда, день ото дня

я буду чувствовать иноеволненье, горечь, но не ту.Овладевающее мноюзимой в Таврическом саду

пинает снег и видит — листья,четыре времени в году,четыре времени для жизни,а только гибнешь на лету

в каком-то пятом измереньи,растает снег, не долетев,в каком-то странном изумленьиполя умолкнут, опустев,

утихнут уличные звуки,настанет Пауза, а ятвержу на лестнице от скуки:прости меня, любовь моя.

Трещала печь, героя пальцыопять лежали на окне,обои "Северные Альпы",портрет прабабки на стене,

в трельяж и в зеркало второевсмотритесь пристальней, и выувидите портрет герояна фоне мчащейся Невы,

внимать желаниям нетвердыми всё быстрей, и всё быстрейсебе наматывать на горловсё ожерелье фонарей,

о, в этой комнате наскучит,герой угрюмо повторял,и за стеной худую участь,бренча, утраивал рояль,

да, в этой комнате усталойиз-за дверей лови, ловивсе эти юные ударыпо нелюбви, по нелюбви.

Апрель, апрель, беги и кашляй,роняй себя из теплых рук,над Петропавловскою башнейсмыкает время узкий круг,

нет, нет. Останется хоть что-то,хотя бы ты, апрельский свет,хотя бы ты, моя работа.Ни пяди нет, ни пяди нет,

ни пяди нет и нету цели,движенье вбок, чего скрывать,и так оно на самом деле,и как звучит оно — плевать.

Один — Таврическим ли садом,один — по Пестеля домой,один — башкой, руками, задом,ногами. Стенка. Боже мой.

Такси, собор. Не понимаю.Дом офицеров, майский бал.Отпой себя в начале мая,куда я, Господи, попал.

Так остановишься в испугена незелёных островах,так остаешься в Петербургена государственных правах,

нет, на словах, словах романа,а не ногами на травеи на асфальте — из карманадостанешь жизнь в любой главе.

И, может быть, живут герои,идут по улицам твоим,и облака над головоюплывя им говорят: Творим

одной рукою человека,хотя бы так, в карандаше,хотя б на день, как на три века,великий мир в его душе.

Часть III. Свет

Весна, весна, приходят людик пустой реке, шумит гранит,течёт река, кого ты судишь,скажи, кто прав, река твердит,

гудит буксир за Летним садом,скрипит асфальт, шумит трава,каналов блеск и плеск канавок,и все одна, одна строфа:

течёт Нева к пустому лету,кружа мосты с тоски, с тоски,пройдёшь и ты, и без ответаоставишь ты вопрос реки,

каналов плеск и треск канатов,и жизнь моя полна, полна,пустых домов, мостов горбатых,разжатых рек волна темна,

разжатых рек, квартир и поля,такси скользят, глаза скользят,разжатых рук любви и горя,разжатых рук, путей назад.

Отъезд. Вот памятник неровныйлюбови, памятник себе,вокзал, я брошенный любовник,я твой с колёсами в судьбе.

Скажи, куда я выезжаюиз этих плачущихся лет,мелькнёт в окне страна чужая,махнёт деревьями вослед.

Река, и памятник, и крепость —всё видишь сызнова во сне,и по Морской летит троллейбусс любовью в запертом окне.

И нет на родину возврата,одни страдания верны,за петербургские оградыобиды как-нибудь верни.

Ты всё раздашь на зимних скамьяхпо незнакомым городами скормишь собранные камнилетейским жадным воробьям.

К намокшим вывескам свисая,листва легка, листва легка,над Мойкой серые фасадыклубятся, словно облака,

твой день бежит меж вечных хлопот,асфальта шорох деловой,свистя под нос, под шум и грохот,съезжает осень с Моховой,

взгляни ей вслед и, если хочешь,скажи себе — печаль бедна,о, как ты искренне уходишь,оставив только имена

судьбе, судьбе или картине,но меж тобой, бредущей вслед,и между пальцами моимивсё больше воздуха и лет,

продли шаги, продли страданья,пока кружится головаи обрываются желаньяв душе, как новая листва.

Смеркалось, ветер, утихая,спешил к Литейному мосту,из переулков увлекаяокурки, пыльную листву.

Вдали по площади покатойсъезжали два грузовика,с последним отсветом закатасбивались в кучу облака.

Гремел трамвай по Миллионной,и за версту его слыхалминувший день в густых колоннах,легко вздыхая, утихал.

Смеркалось. В комнате героятрещала печь и свет серел,безмолвно в зеркало сыроегерой все пристальней смотрел.

Проходит жизнь моя, он думал,темнеет свет, сереет свет,находишь боль, находишь юмор,каким ты стал за столько лет.

Сползает свет по длинным стёклам,с намокших стен к ногам скользя,о, чьи глаза в тебя так смотрят,наверно, зеркала глаза.

Он думал — облики случайнейдогадок жутких вечеров,проходит жизнь моя, печальнейне скажешь слов, не скажешь слов.

Теперь ты чувствуешь, как страннопонять, что суть в твоей судьбеи суть несвязного романапроходит жизнь сказать тебе.

И ночь сдвигает коридорыи громко говорит — не верь,в пустую комнату героятолчком распахивая дверь.

И возникает на порогепришелец, памятник, венецв конце любви, в конце дороги,немого времени гонец.

И вновь знакомый переулокбелел обрывками газет,торцы заученных прогулок,толкуй о родине, сосед,

толкуй о чем-нибудь недавнем,любимом в нынешние дни,тверди о чем-нибудь недальнем,о смерти издали шепни,

заметь, заметь — одно и то жемы говорим так много лет,бежит полуночный прохожий,спешит за временем вослед,

горит окно, а ты все плачешьи жмёшься к черному стеклу,кого ты судишь, что ты платишь,река всё плещет на углу.

Пред ним торцы, вода и брёвна,фасадов трещины пред ним,он ускоряет шаг неровный,ничем как будто не гоним.

Гоним. Пролётами Пассажа,свистками, криками ворон,густыми взмахами фасадов,толпой фаллических колонн.

Гоним. Ты движешься в испугек Неве. Я снова говорю:я снова вижу в Петербургефигуру вечную твою.

Гоним столетьями гонений,от смерти всюду в двух шагах,теперь здороваюсь, Евгений,с тобой на этих берегах.

Река и улица вдохнулилюбовь в потёртые дома,в тома дневной литературыдогадок вечного ума.

Гоним, но все-таки не изгнан,один — сквозь тарахтящий веквдоль водостоков и карнизовживой и мёртвый человек.

Зимою холоден Елагин.Полотна узких облаковвисят, как согнутые флаги,в подковах цинковых мостков,

и мёртвым лыжником с обрываскользит непрожитая жизнь,и белый конь бежит к заливу,вминая снег, кто дышит вниз,

чьи пальцы согнуты в кармане,тепло, спасибо и за то,да кто же он, герой романав холодном драповом пальто,

он смотрит вниз, какой-то праздникв его уме жужжит, жужжит,не мёртвый лыжник — мёртвый всаднику ног его теперь лежит.

Он ни при чём, здесь всадник мёртвый,коня белеющего беги облака. К подковам мёрзлымвсё липнет снег, всё липнет снег.

Канал туманный Грибоедов,сквозь двести лет шуршит вода,немного в мире переехав,приходишь сызнова сюда.

Со всем когда-нибудь сживёшьсяв кругу обидчивых харит,к ограде счастливо прижмёшься,и вечер воду озарит.

Канал ботинок твой окатити где-то около Невыплеснёт водой зеленоватой, —мой Бог, неужто это вы.

А это ты. В канале старомты столько лет плывёшь уже,канатов треск и плеск каналови улиц свет в твоей душе.

И боль в душе. Вот два столетья.И улиц свет. И боль в груди.И ты живешь один на свете,и только город впереди.

Смотри, смотри, приходит полдень,чей свет теплей, чей свет серейвсего, что ты опять не понялна шумной родине своей.

Глава последняя, ты встанешь,в последний раз в своём лицесменив усталость, жизнь поставишь,как будто рифму, на конце.

А век в лицо тебе смеётсяи вдаль бежит сквозь треск идей.Смотри, одно и остаётся —цепляться снова за людей,

за их любовь, за свет и низость,за свет и боль, за долгий крик,пока из мёртвых лет, как вызов,летят слова — за них, за них.

Я прохожу сквозь вечный город,дома твердят: река, держись,шумит листва, в громадном хорея говорю тебе: всё жизнь.