Стихотворения о любви Торквато Тассо

Я решил перевести книгу любовных стихотворений итальянского поэта Торквато Тассо (она не переведена на русский язык). Но перевести не стихами, а прозой. Образцом для меня послужил подобный прозаический перевод сонетов Петрарки, сделанный К.Н. Батюшковым (см. статью «Петрарка» в его книге «Опыты в стихах и прозе»). Вот первые стихи.

IЭтот первый сонет – нечто вроде предисловия ко всей книге; в нем поэт говорит, что заслужил похвалу за то, что раскаялся в своих напрасных мечтаниях, и своим примером побуждает влюбленных освободиться от власти Амора.

Истинными были эти радости и эти пылающие страсти, которые я оплакал и воспел разнообразными стихами, звучавшими, подобно звону битвы, подобно славе героев и их любви, целомудренной и чистой: и если мое сердце не оказалось среди сердец, самых упорных в напрасных чувствах, мне уже не должно сетовать на это, ибо более достойным мне кажется раскаяние, когда почитается честность. Теперь же, мой пример имея пред собою, прозорливые влюбленные, читая о моих наслаждениях и о моем напрасном желании, освободятся от Амора и с душ своих снимут его уздечку. Хотя другим влюбленным придется вытирать горючие слезы, и гнев недаром порою ведом сердцу; сладко наполнить грудь любовным желанием.

Стихи, посвященные Лукреции Бендидио

IIПоэт описывает красоту своей донны и рассказывает о начале своей любви, случившейся на заре его юности.

Это случилось в счастливом апреле моей жизни, и, исполненная желания, юная душа моя уже искала красоты, что влечет возвышенный дух от наслаждения к наслаждению, когда явилась мне донна, голосом подобная лучезарному ангелу; она не показала мне крылья, но казалась избранной для того, чтобы даровать их моей изящной поэзии. О, новое чудо! она стихи мои, а я имя ее окружил благородным оперением, и беспрестанно взлетали они друг за другом. Это была та, чье сладостное сияние помогает мне плакать и петь в одиночестве и первые страсти мои растворяет в сладком забвении.

IIIПоэт описывает красоту свой донны и рассказывает, что сначала нежность ее слов стала причиной его любви.

Над широким лбом струилось курчавое золото, и луч, исходящий из прекрасных очей, призывал цветущий Май на землю и в сердцах порождал Июль сверх меры жгучий; Амор грациозно игрался на белой груди, но ранить ее не решался; и дуновение речи – любезной и благоразумной – часто слышалось среди роз. Я, увидевший на земле небесную форму, закрыл глаза и сказал: «Ах, как безрассуден взгляд, что остановится на ней и запылает!» Но я не предвидел другую опасность: и через слух было ранено мое сердце, и словам удалось то, в чем лицо не преуспело.

IVПоэт рассказывает, как любовь, зажженная в нем присутствием его донны, выросла от его песни.

Нежные движения и прелестная наружность уже сломали лед, в который надменность одела мое сердце. И остатки былой страсти я почувствовал внутри груди моей, совсем изменившейся. Я испытывал удовольствие от того, что питал несчастье сладостной приманкой нежного заблуждения: так лишил меня сил сладкоречивый Амор, нашедший кров в очах прекрасных. Когда же новая песня поразила мое сердце, и я вдохнул ее огонь, сильнее разгорелось пламя, прежде спокойное и тихое. Никогда я не видел, чтобы даже от ветра так разрастались и сверкали зажженные факелы, как в груди моей разросся этот пожар и засверкали эти искры.

VПоэт говорит, что увидел свою донну на берегу Бренты, и поэтически рассказывает о чудесах, сотворенных ее красотой.

Ту, которую я больше всех люблю и почитаю, увидел я собирающей цветы на этом берегу, но не могла ее рука собрать их столько, сколько их появлялось, когда касались земли ее прекрасные стопы. Струились прекрасные златые кудри, в которых Амор расставил бесчисленные сети; и только дуновение ее речи даровало отдых от того огня, что исходил из ее очей. Река остановила течение, чтобы стать зеркалом для золотых волос и для нежных взоров, и, кажется, сказала: «Во имя твоего прелестного образа, если ты не снизошла для одного лишь речного короля, я успокаиваю эти мирные волны».

Поэт продолжает рассказывать, с помощью другой метафоры, о том, как, думая найти свою донну беззащитной, он сам оказался побежден и повержен.

Я думал, что под изящным покрывалом найду беззащитную юную девушку, с заплетенной косой, одетую в обычное платье, отзывчивую к мольбам, и она была такой, и я сам стал казаться льдом, тающим на солнце. Но, увидев страсть, едва мной утаиваемую, и могучее желание, мной завладевшее, она сделалась твердой, подобно высокой колонне или рифу, или скале под бушующем небом. И я увидел, как она, с локонами цвета светлой яшмы, явила лик и оружие Медузы, и я окаменел , и лишился речи. И я хотел сказать, и не хотел сдаваться, хотя снаружи был я камнем, а внутри меня бушевало пламя: «Сначала сними заклятье, о, донна, а затем уже лиши меня жизни».

Поэт рассказывает о том, как из-за неопытности в юности он был сражен очарованием нежнейшей, благородной девушки.

Юный и легкомысленный, я еще не имел привычки быть осмотрительным, начиная ощущать подобную нежность, и я не боялся ударов той необыкновенной стрелы, которую Амор сделал и позолотил своею рукою. Напротив, я думал, что девушка в столь короткое время не зажжет во мне такое высокое и бессмертное пламя, и что это я поймаю, словно только оперившуюся птичку, нежную дéвицу. Но из прелестных сетей, среди выросшей травы и распустившихся цветов мною расставленных, когда я дал волю печальным мольбам, она, легкая и проворная, упорхнула. И в нежной западне я один остался, и взоры ее были, как стрелы, и лучи любви лишь во мне запылали.

Поэт шутит об имени своей донны

Донна, более любого другого вам подошло – коль слышатся в нем «свет» и «сети» - ваше имя; ибо я слепну от сияния вашего лика, и после, ослепнув всеми чувствами, попадаю в сладостную западню; я связан светлыми волосами, я побежден рукою, которой одной, безоружной и обнаженной, достаточно для победы, рукою столь же прекрасной и целомудренной, сколь жестокой и беспощадной.

P.S. Тассо обыгрывает звучание имени своей возлюбленной Лукреции (Lucrezia), которое можно разделить на два слова – «luce» («свет») и «reti» («сети»).

Поэт рассказывает о том, сколько сладости заключено в любовных муках.

Коль это сети и оковы Амора,– о, как сладостно любовное заточение! Коли такова пища в той западне, в которой я оказался, как сладок крючок, как сладостна наживка! Сколько сладости придает приманка намазанным клеем ветвям , а пламенной страсти – холод! Как сладостно страдание, когда я весь в сомненьях и безмолвии, и как сладостен плач о том, что не любим я ею! Как нежны душевные муки и слезы, льющиеся из виноватых очей, и вечное стенание о смертельном ударе! Коль это жизнь, я тысячи и тысячи ран нанесу своему сердцу, и столько же радостей обрету я; коль это смерть, то дни свои я смерти посвящаю.

XСиньору Фульвио Вьани

Взгляни, Фульвио, на это солнце, вновь показавшееся – как оно являет всюду свою божественность! Взгляни, сколько света и сколько страсти оно придает воздуху и сколько света и страсти уже разлило оно по земле! Этой богине ты поклоняйся, ибо скудны и недостаточны перед ее великими заслугами смертные почести: я принесу ей в жертву на алтаре Амора мое пылающее сердце, ей посвященное. Или же в собственном разуме я храм ей воздвигну, в котором мысль моя изобразит ее облик и имя Лукреции вырежет и запечатлеет навеки: и под надежнейшей охраной этого достойнейшего приюта поселится моя вера, искренняя и чистая, ибо перед другими желаниями я закрою его ворота.

XIIПоэт показывает, что его донна, хотя и была одета в легкое платье для молодых девушек, не должна считаться одной из нимф, но, скорее, достойна небесных почестей.

Когда она, одетая в платье с узорами в виде цветов и трав, украшает берега и поля, каждый тихий источник, кажется, шепчет: «При виде этого лика, хрусталь моих вод смягчается, нежнеет и замирает. И если гордая нимфа не пренебрегает сокровенными местами, где восходит и заходит солнце, то каждая зеленая роща, каждая высокая гора, кажется, захочет призвать ее к себе весною…». Но голос, раздавшийся как будто из густых ветвей, промолвил: «Донна со столь благородным и милым высокомерием, не была рождена среди лесов, холмов и вод. Но, чтобы мир узнал ее и полюбил, она сошла с небес на землю, и там, где она родилась, за свою красоту она достойна небесных почестей».

XIVПоэт призывает глаза вновь посмотреть на его донну

Несчастные мои глаза, пока я устремляю ваш взор к лику, чье милосердие, кажется, призывает нас, я молю вас – будьте смелыми, питая и ваше, и мое желание. Какая польза быть осторожными и затем погибнуть от любовного голода, до конца не насытившись, и позволив фортуне сбежать, такой мимолетной? Это чистая и сладостная ясность в одно мгновенье может покрыться тучами, и вы увидите войну там, где тихий мир воцарился ныне. Глаза, смотрите, пока улыбается и вверяется вам сияние прекрасных милых светочей, вверяется с тысячью пылающими страстями, с тысячью нежностями, не предвещая никакого страдания.

XVВ этом диалоге между поэтом и Амором объясняется, что в прекрасных глазах его донны заключена награда за его служение.

«Где же, Амор, за рабство моя награда?» – «В этих прекрасных глазах, наконец-то трепещущих нежно». – «А кто же вознесет боязливое сердце?» – «Я сам: но на крылиях преданных мыслей». – «А если оно загорится в этой ясной, пылающей страсти?» – «Его успокоят слезы и сладостные стенания». – «Ах, оно летит и пылает, не уверенное в себе!» – «Пусть страдает оно, ибо в страданье – богатство».

XVIПоэт с удивлением описывает чудеса, которые совершает его донна с помощью красоты, благодаря которой все страдания превращаются в наслаждения, как и остальные страсти – в их противоположности.

Когда порой я страдаю из-за того, что напрасно стараюсь вознести к звездам прекрасное желание, я думаю: «Мадонне нравятся мои страдания, поэтому я счастлив каждой своей печалью». И когда я страшусь преждевременной смерти, я говорю себе: «Такой конец, коли того она хочет, не столь безотраден». И потому я стремлюсь к тому же, чего желает она, и призываю мою судьбу, задержавшуюся и слишком медлительную. Но боль не возрастает, и происходит прямо противоположное – усугубляя любовную рану, она исцеляет душу сладостной мукой. Чудеснее волшебства это чудо – боль и страх превращать в надежду и радость, и даровать здоровье, когда всего больнее.

XVII Поэт восхваляет красоту своей донны и особенно красоту ее уст.

Прекрасна моя донна, когда я любуюсь, как на ветру развевается волос ее прекрасное злато; прекрасна, когда она водит вокруг прелестным взглядом или делает так, что распускаются розы среди снега и измороси; и прекрасна, когда отдыхает, и когда склоняется над чем-нибудь, и когда гордость ожесточает ее против моих желаний; и прекрасно ее негодование, и те страдания, что делают меня достойным славной гибели; но красота ее нежных уст, этих прелестных врат из рубинов, которые она так нежно приоткрывает и закрывает, красота божественная, превосходит любую другую: о, милые врата тюрьмы души моей! из которых часто выходят посланцы Амора и нежный мир и нежную войну мне приносят.

XVIIIПоэт восхваляет шею своей донны.

Между белым ликом и мягкой и целомудренной грудью я вижу дышащий снег, теплый и белый, прелестный и нежный, на котором покоится мой взгляд, удерживаемый наслаждением; и даже если он перемещается на другое место, туда, где он долго вдыхает и пьет любовь, где, наконец, ему обещана милая награда, и где рождаются ее прелести и мое наслаждение, он жадно возвращается обратно, чтобы вновь любоваться, как ее родная белизна украшена странствующей белизною. «Пусть пришлют тебе – тогда говорю я, – арабы и индусы драгоценные раковины, и пусть те отдадут жемчужины для твоего нового украшения, и пусть не стыдятся они своего нежного поражения».

XIXПоэт восхваляет грудь своей донны.

Тот белоснежный путь, усыпанный звездами, в небесах ведущий богов к величественному чертогу, менее светел, чем этот, сияющий мне, что направляет только те души, которые служат его славе. И я узрел, как по нему к другому чертогу, иными, еще более прекрасными тропами, отправилось мое желание: Амор – его вожатый, и он хочет, чтобы я лишь про себя рассуждал о том пути, что наконец-то засиял мне. Великие вещи о нем говорит мне сердце, и если где-то я что-нибудь вдруг слышу о нем, дыханье мое сбивается. Но не безмолвны тогда мои тоскующие взоры, и, кажется, говорят: «Ах, случайно или же пусть это будет дар: то, что от тебя не скрыто, не закрыто – яви нам, хотя ты этим нас воспламеняешь и сжигаешь!»

XXIПоэт беседует со своей донной, которая уезжает, и говорит, что если фортуна не позволит ему последовать за ней, то она не сможет запретить то же самое его мысли, которая последует за ней и взоры которой всегда будут обращены на нее.

Донна, жестокая фортуна запретила мне следовать за вами и удерживает меня на этих берегах, но не мою быструю мысль, которая отдыхает только тогда, когда взор ее успокаивается, к вам обращенный. Она сопровождает вас, то задумчивую, то веселую, то рассекающую волны, то оставляющую следы на песке, едущую в карете по холмам и по побережью к своей цели. Она любуется вами в доме ваших родителей, среди нежных приветствий в прекрасной обстановке, среди взаимных поцелуев и смеха. Затем, как посланник, приносящий вести, мой блуждающий дух возвращается в сердце, чтобы оно, вздыхая, тосковало от сладостной зависти.

XXIIIРазлученный со своей донной, поэт говорит о том, что он не может испытывать никакую радость вдали от нее, кроме радости, заключенной в мучениях, вызванных ею.

Разлученный с вами – с моим желанием, я не могу радоваться; но моя блуждающая мысль пересекает и поля, и горы, и моря, и реки, и приближает меня к вам и губит в сладостном огне ваших прекрасных светочей; и так приятно мне это томление, что бесконечное наслаждение я обретаю в моем мучении.

XXIVПоэт говорит о том же.

Разлученный с вами – с моею мукой, уже не счастлив я; как нежно мысль моя меня сжигает; но когда она приближает меня к вам, я снвоа вижу вас и вам внимаю, и так я тем ближе к вам, чем дальше я от вас, и я люблю, и пылаю; и чем сильнее пламя, горящее во мне, тем больше им я наслаждаюсь.

XXVПоэт обращается к Амору, говоря о том же.

Как пережить мне мои страдания, Амор, если я так далек от моего сердца, если нежная память не помогает мне напоминанием о ней – о моей жизни? Нежная, тускнеющая память, воображаемый взгляд и моя драгоценность, это вы – моя отрада, моя жизнь и мое благо. Но, потеряв мое сердце, я оказался на грани между жизнью и смертью.

XXVIПоэт обращается к своей донне по тому же поводу.

Если сердце мое – с вами, как того оно хочет, где же душа моя? Я думаю, что она – вместе с моею мыслью, а блуждающая мысль – с прекрасным образом; а прекрасный образ вашей красоты – живой, и истинной, и настоящей – в моем разуме; и лишь вами он живет и дышит: но жизнь моя без сердца моего разбита и грустна.

XXVIIПоэт беседует со своей мыслью, моля ее перестать быть такой интенсивной и позволить сну явить ему его донну.

Мысль моя, хоть ты и пытаешься вообразить любимый лик и украсить его так, как, ты знаешь, дóлжно, ты отвлекаешь и отгоняешь несчастных духов, желающих послужить тебе. Оставь же свою работу и позволь сердцу успокоиться, а сну вернуться, пока Феб, уже близкий, не осветил эти мрачные сумерки прекрасными пылающими лучами. Ах, разве не знаешь ты, что часто сон его являет мне в красках, и достоверней, подобным настоящему, и что у образа, им созданного, есть нежный голос? Но ты, еще более непреклонный и суровый, представляешь его в уме, и тот отнимает его у моего горестного, тяжелого сердца.

XXVIIIПоэт говорит, что, когда он был побежден печалью, во сне ему явилась его донна и утешила его.

Уже была побеждена моя доблесть, и уже заблудилась она во все усиливающейся печали, когда, сжалившись над такою тяжелою участью, во сне явилась Мадонна, чтобы помочь. И укрепила силы, и ослабила мою боль, и открыла двери новой надежде: и так, почти умирая, здоровье и жизнь обрело мое сердце больное. Она же, нежно смотря на меня, кажется, молвила мне: «Отчего же, о, верный мой, ты горюешь и изнуряешь себя? И почему же ты не дашь передышку вздохам и не дашь высохнуть слезам в исполненных любви лучах? Разве надеешься обрести ты более верные светочи?»