Павел Кричевский | «Живое и мертвое»

Родился в 1961 г. в г. Ромны, Сумская область, Украина. Образование высшее филологическое. Учился на факультете иностранных языков Сумского государственного пединститута им. А.С. Макаренко, на факультете журналистики Киевского государственного университета им. Т.Г. Шевченко. С 1993 г. живу в России. Руководитель частного учебного центра по изучению иностранных языков “Studio Chekhov”. Почетный работник образования Российской Федерации. Неоднократный победитель престижных международных конкурсов среди преподавателей.

Сфера интересов – поэзия, поэтика, культурология, мифология, история.

Автор трёх книг стихов и переводов: «Бабочкин рай \ Птаху судились крыла», «Новые мифологии» и «Строки и смыслы», а также книги переводов классической и современной украинской поэзии «Эхо\Ехо». Член Национального союза писателей Украины и творческого объединения «Российский союз писателей». Лауреат литературной премии им. В.Полищука (Украина). Стихи, эссе и переводы публиковались в литературно-философском журнале «Топос», в журнале «Северо-Муйские огни», в альманахах РСП (Россия), в альманахах «Склянка часу Zeitglass”, «Крыла» (Украина) и др. Многие стихи переведены на украинский язык.

Живое и мертвое

Версия Каина

Под этим камнем — мой брат. Он искал у отчаяния дно и утонул в своём отчаянии, и слова не спасли его. Цепляясь за них, он говорил: «Мать и отец обманули Того, Кто огнём веры хотел зажечь тьму. Они веру свою уронили, искрами страсти засеяли ночи и дни, и взошли мы — тени их теней». И продолжал говорить: «Брат, мы — горькие слёзы Обречённого ими на мрак, что черней преодолённого Им. Вера погасла и сжалась и камнем упала к ногам. Вот камень лежит – и мне его не поднять. Помоги мне, брат, подними этот камень и брось в меня – коль нет у отчаянья дна, пусть окропит моя кровь мою веру, и пусть станет могила плоти — отчаяния дном. Жизнь впервые тобою взошла, и да умрёт она мною впервые. Только миг тьма горела, но моя смерть ещё дышит теплом. За той гранью, где меня родителей страсть не хранит, на мне будет лежать камень моей веры и согреет мою смерть, когда она остынет. А ты свою вину будешь нести легко, потому что вина легче веры — ведь утешенья полна».

Под этим камнем – мой брат.

Живое и мертвое

«Планета может появиться даже после смерти своей звезды. Ее вращение вокруг трупа не приносит ни счастья ни боли. В глухой норе времени, все, что у нее есть – только долг вращения и долетающий свет чужих звезд. И это – не более, чем долг и не менее, чем жизнь». Она слушала его и с ужасом смотрела в небо на живое и мертвое, стараясь понять, откуда он к ней прилетел – ее ангел.

«Пришельцы бродят среди звёздных снов» (Георг Тракль)

Мне приснилось, как многие одного били. Он мне шептал: «Помоги, ведь только мы из всех этих проснёмся». Это было в тёмном грязном вокзале, из сумрака лица всплывали, в крике тонули: «Не вмешивайся – у него тёмное прошлое и наш поезд уже ждёт нас».

Через тело избитого переступив, я выглянул в окно, пытаясь разглядеть поезд. Перрон дрожал и растекался, белое пятно металось по нему, словно под перроном жила белая луна, наружу пытаясь вырваться.

Это была граница моего сна, и я не видел поезда, застывшего в чужом безвременье. Я шагнул на перрон и проснулся. Днём я встретил избитого во сне.

Он шёл навстречу мне по узкой длинной безлюдной улице. Он узнал меня, хоть и смотрел мимо. Прошел, не оглянулся. Оглянулся я и себя узнал. Я шел туда, где узкая яви змея вползала в небо, белое, как луна на дне сна.

К губной гармонике

Касаясь скользких губ, впиваясь в мякоть их, Ты высосешь в себя мелодии созвучье. И клавишей твоих пусть будет танец тих, Как снов чужих в ночи шуршание паучье.

Сны смертны как и мы, и скор их смертный час. Как бабочки в огонь плывут сквозь деготь ночи, Так сны влетают в нас и вмиг сгорают в нас, И кости их шуршат виденьями. А впрочем,

Что хочешь от меня? Пожрать мой мунков крик? Мой климтов поцелуй? Бери их на съеденье. Поймешь ли, -ведь как пол без аватара ник, Но емок, — так и я, без их о сердце тренья,

Гармоника, гармонь, — будь ты погибший сон, Гармоника, гармонь, — будь яви ты мычанье, вмиг проскользну сквозь звук, тобой освобожден, Постигну пустоту, коснувшись дна молчанья…

Меж сном и явью

— Я расскажу вам сон! — Ты нам расскажешь враки! — Во сне я был не я, а новый человек. потом вошел тот я и завязалась драка и он меня убил и в вечный сон поверг!

-Останови слова! – в ответ они сказали, — твой сон – сплошная ложь, и морок, и туман, смотри – сверкает явь, жмет на свои педали, скачав реальность ту, где исключен обман!

-Поймите: я – не я! Я настоящий – умер! Я – узурпатор, я – ненастоящий, — он ! пред вами яви ложь с обманом сна – все в сумме, а я – лежит во сне, моя могила – сон.

Таков был разговор. Слова – больные птицы страдали немотой и умерли, не спев. Реальности журавль съел истины синицу и подавился и проснуться не успел.

Стишок о том, почему я люблю котов

Представь – в мире еще сплошная тьма, человек живет недолго, а долго – кот, но кот поджигает эту ночь своими двумя глазами и она начинает тлеть, и вот –

уже горит. И сливаются в свет желтые огоньки, — в теплых лучей лёт. Пробираясь в сказку долгих лет, человек живет их больше. Меньше – кот.

Каждую ночь кот бродит только чтоб сжечь больше тьмы в топках жарких глаз, и когда я слышу кошачье топ, я знаю, что день наступит хотя б ещё один раз,

потому что кот выцарапывает из под краев тлеющей тьмы искры-мгновения для людей и ткет плотную ткань и яви, и снов, в общем — их жизни, отрывая её от своей.

Рождение

Тяни меня Слово, к себе, тех, надо мною, — взгляд широк, Они будто коротко – воем смысла — даруют мне жизнь, И, смотрящие как влезаю в их света мешок, Вмазывают в меня времени слизь, Тяни меня Слово к себе, я не знаю как сказать, что знаю – ты есть, Не дай мне задохнуться во всем этом фройде –пройде яви -снов, Явись, Слово, сквозь стоячую взвесь Осколков слов.

Тяни, тяни меня, Слово к себе, и не отпускай, Знаешь, где я был? — Там сумерки текут рекой, Но все прозрачно, и я видел как взбесившийся Кай Вырвал занозу из сердца чужою рукой.

Я видел, как Орфей снова — уже тенью – к Эвридике шел По темной овидиевой тропинке, и Овидий из моих глаз гной-себя давил -, И слюнявя буквы, вдавливал их в метаморфозы, как обол Вдавливают в рот покойнику, чтобы не заговорил. (Вариант: Чтобы Орфей «узнал те места», где в себе любил некрофила, ведя Эвридику назад, в мифа письменный стол).

Слово, я эти сумерки соберу в кулак, И наполню тебя ими и снова уйду, — ведь я плоть, Слово, и таю в себе мрак как театр в последнем ряду, как театр в последнем бреду.

Мир – сурок, слоящий свой прошлый день, На мириады пластинок — луж-дней, И, чем ближе к «знакомым местам», тем длиннее тень У этих луж на дне.

Слово, ты — сгусток, вечности оторвавшийся тромб, Ты не кристально и не хрустально, ты то темнеешь, то таешь, Ты блуждаешь, чтобы время соскоблить с жизни троп, А потом улетаешь.

Преодоление клаустрофобии в поэзии

Боязнь закрытого пространства сродни в поэзии тому кто в рифмах ищет постоянства трубы лишь обретая тьму.

Вот я лежу, хожу, рифмую, а между тем со дна меня огонь взлетает и живую гашу струю того огня

я пеной рифмы. Точно так же жив в дымоходе трубочист, покрытый будто рифмой – сажей, в огонь смертельный смотрит вниз.

Да ты представь — в трубе узки и вход и выход, стен — не тронь горячих, вниз не пасть – огонь, и вверх — не взлезть, и жизнь – тиски.

Когда излишне человечен и пишешь рифмами -они ногами не обнимут плечи, как дева страстная. Во дни

сомнений, тягостных раздумий о судьбах родины стихов я рифм вулкан с жерлом угрюмым миную с ужасом. Готов

я пасть в верлибра сон копченый, на нем писать как на вощеной доске да хоть и сапогом.

И – чудеса: живой и черный взлез трубочист — как кот ученый все ходит по трубе кругом.

Горилла-жизнь

Мой друг живет наоборот Паровоз пыхтит назад Рельсы брошены в душную шерсть Старой гориллы-жизни Паровоз не делает остановок Пых пух пых пух пых пух Старую гориллу кусают блохи Она закрыла глаза и спит А может она уже сдохла Не от страха не от боли не от стыда А потому что она обезьяна И не поняла куда она попала И что вокруг нее Пых пух пых пух пых пух Никто никогда никуда не едет Кусают прыгают кусают прыгают А мой друг живет наоборот Паровоз пыхтит назад Туда где за спиной у гориллы звезды

Жизнь корчится каждой своей мертвой клеткой когда ты выжимаешь из нее цветной сок яви — он течет ручьями. Вот желтая жижа слов сталкивает тебя с берега ночи, вот вишневый морс движения взгляда, вот спелая иссиня – фиолетовая мякоть бесконечных рифм часов и минут, в которой бредешь по щиколотку по колено, по шею целый день пока не достигнешь другого берега ночи. На берегу цвет рассеивается вольными ветрами верлибров-снов. Серебристые нити падающих звезд, хрупкие и тающие, освещают границы жизни – Единственно живое место, не запачканное ни цветом, ни его подкладкой — светом цели и яви накалом. Здесь живет отчаянья тихая трель — восходящий звук . О него поэты еще не вытерли ноги. Ты не возьмешь его взглядом. Не бери его даже слухом. Не тяни его в себя — ведь это граница, а дальше ты сам.

О времени и о тебе

Случайная плоть, покрывшая себя коростой «я» в напрасной защите от времени, возьми пыль каламбура «время наступает и вытирает об меня ноги» и брось ему в глаза, хохочи, смакуя этот каламбур, пиши его на разные лады, вгрызайся пером в каждую букву тысячью злых гномов, грызи, разрушай слова – времени гнилые зубы – пока не вырастешь, чтобы вытереть ему глаза своим молчанием. И прежде чем время увидит тебя и оттолкнет, чтобы растоптать, успей рассмотреть мгновение, выпорхнувшее из его глаз, ибо оно есть случайная рифма к тебе, твое прозрачное отражение, которое умеет летать.

К языку

Язык мой, не говори мне: несправедливость. Это слово опадает листьями мелких щедрот, великодуший и одолжений и устилает мой взгляд ядовито-влажным золотистым покровом. Язык мой, не говори мне: обречены – лопнул времени мыльный пузырь. Язык мой, на тебе скопилось столько лишних слов – неоперившихся, не научившихся летать, что рассветы и сумерки стонут под тяжестью меня и не могут стать днями и ночами. Отпусти птенцов, язык, их не жаль, пусть летят, как умеют. Язык – ты не хозяин слов, ты даже не их слуга, – цветок – не хозяин и не слуга своих лепестков. И летят лепестки – прибой ветра к каменистому берегу взгляда. Язык , ты – нетерпение, ставшее плотью, ты – преграда для самого себя, стань же руслом реки, легко текущей из несказанного в невысказанное.

Пой, соловей, а я тебе скажу — Мы незаметно подошли к такому да, мягко выражаясь, рубежу, Когда слова и песни незнакомы И разучились видеть. Я брожу И шорох листьев слушаю. Их тени Вдруг обретают плоть. Какой еще Нам нужен звук, кроме того, растенья Который нам роняют на плечо.

Но соловей поет во мне, а я Твержу в нем нечто. И себя не слыша Сжимает жизнь в ладошках тишину. Едва живую. На двоих одну.