РУСАЛКА. Третья (финальная) страшная история острова Кнайпхоф

(Морально-физиологическое предупреждение: чувствительным натурам и трепетным дамам читать не рекомендуется. Также должен сказать, что без ПЕРВОЙ и ВТОРОЙ истории нижеследующая, Третья, будет для читателя наполовину непонятна).

Место действия: старый немецкий двухэтажный особнячок на краю пионерлагерной территории. На первом этаже - палаты медпункта и комнаты приёма; на втором этаже - спальная комната директора лагеря (она сейчас в отъезде) и комната доктора, в которой и происходит действие. Окна комнаты растворены, в них вливается шум ночного моря и стёкот сверчков (или это были цикады?).На столе разложена закуска, стоит початая бутылка водки и бутылка белого сухого вина, наполовину пустая.

Время - около полуночи.

- Ну, Юра, кончай ломаться! Уже полночь, ты у нас мастер всякие истории сочинять, тебе и карты в руки!- Мне бы сейчас в руки не карты, а что поживей и трепетней. (барышня слегка улыбается). Вы точно готовы слушать? История страшная - даже я стараюсь на ночь её не вспоминать, такая оторопь берёт, как всё это представишь. (хором) - Готовы-готовы! -Давайте уж, Юра, я вся в нетерпении!- Ну, я вас предупредил! Сначала выпьем для разгона, и начнём.

(Юра-журналсит выключает свет, зажигает одинокую свечу посреди стола, отчего свет последней смешивается со светом луны. Все чокаются и выпивают)

- Дело было в начале 60-х - помните, когда ещё один из старых мостов Калининграда сгорел? нет, не помните. ну не важно. Эстакадного моста тогда не было, и на другой берег переезжали через два старых немецких моста. И вот однажды один из мостов сгорел. Напрочь! Дело было ночью, в полнолуние, луна светила как сумасшедшая, и как раз в это время, за полночь, кончилось заседание бюро идеологии обкома КПСС. На нём обсуждался главный вопрос – что делать с руинами Кафедрального собора? Московское начальство как приезжает, то обязательно тыкает пальцем – а это что за гнилой зуб у вас в центре города торчит? И вот после жарких дискуссий решение перенесли на следующий день, и секретарь обкома по идеологии, такой… ну, допустим, по имени Иван Степанович Черёмушкин. который был самым активным сторонником сноса собора, - возвращается на машине с заседания домой. Едет в сторону дома на «Волге», и видит – дым стоит над рекой. Устал страшно, голова раскалывается, но проехать мимо не может. А вдруг какой-нибудь стратегический объект горит? Надо обязательно заехать, посмотреть, чтобы завтра в обкоме быть самым осведомлённым человеком…И вот подъезжает он к мосту, а тот – сгорел! Какой-то корабль врезался в мостовые быки, загорелся, и мост вместе с ним! Пожарная команда потушила что могла, и уехала, вокруг тьма, воняет гарью, от моста остался скелет ферм, луна светит…Черёмушкин у моста вышел из машины, из «Волги», закурил. Дома его ждала жена, но – ему же надо разобраться, что к чему. И он решил разобраться. Прямо здесь и сейчас. Не отлагая.Он никогда не видел острова ночью. Если бы не баталии на заседании бюро, никогда бы и не вздумал сюда в такое время приезжать. Но тут – спорный вопрос! Идеологическая битва! Всё решится завтра, и потому любой аргумент будет в копилку… И кстати вот он, этот собор: руина на той стороне реки, обречённая развалка, одна на острове, на котором кроме неё только битая мешанина из кирпичей, черепиц, штукатурки, и при этом - ни одного деревца. Только кусты бузины, что вырастают первее всех на развалках…(глаза рассказчика устремлены в окно. Там висит огромная луна – такая же, какая рисуется в его рассказе. Он наливает себе водки, выпивает в одиночку и, перехватив огурчик, продолжает)

- Черёмушкин выходит из машины, смотри на черный профиль собора на фоне светлого ночного неба, и отпускает машину с водителем. Он решает напоследок попрощаться с трупом. Который ещё не знает, что он труп – он сгорел, от него остались только стены и какая-то дурацкая память про Канта и прочих, но он не знает, что он труп – потому что он, Черёмушкин, завтра на заседании бюро всех убедит. Снести! К чёртовой матери. (рассказчик вскочил посреди комнаты и широко развёл руки в убедительном жесте принятого решения)И вот Черёмушкин переходит по сгоревшим фермам упавшего моста на другой берег. Он подходит к собору. Смотрит на зубья полуразрушенных стен долгим взглядом победителя, который готов быть великодушным к побеждённому. Потом бросает бычок к стене руины, и идёт назад. Там, дома, его ждёт жена, и ему не стоит слишком долго задерживаться…Он подходит к остаткам моста и тут … замечает внизу, в реке, что-то белое. Человеческое тело. Он по ступенькам спускается вниз, и видит в реке, у набережной, женщину. В белом платье, красивую, с длинными волосами и закрытыми глазами, прямо под поверхности воды…. Он опускается на колени, снимает шляпу, кладёт её рядом с собой, наклоняется, и пробует дотянуться до несчастной утопленницы… И тут…

(рассказчик садится, наливает всем, выпивает и, не дождясь, и продолжает)

…и тут она оживает. Она открывает глаза, и хватает его за галстук мокрой рукой. Затем переворачивается и наклоняет Ивана Степановича Чёремушкина вниз, макая его белым партийным лицом прямо в чёрную воду!

(доктор и старшая пионервожатая, заворожено глядя на рассказчика, механически выпивают).

Чуть отпустив галстук, утопленница даёт ему отдышаться, затем подплывает близко-близко, и говорит низким речным голосом:- Не трожь его…Черёмушкин – парень бывалый. Но вокруг – никого, равновесия в членах - никакого, НОЧЬ! луна светит, как сумасшедшая, и он понимает: конец! Конец ему пришёл. Ивану Степановичу Черёмушкину, надежде обкома партии Калининградской области, мечтающему карьеру свою продолжить в белокаменной…- Кого – его? – с трудом выдавливает он из себя, еле дыша.- Не трожь его… - повторяют губы утопленницы. И Черёмушкин вдруг всё понимает.- А что я… другим … скажу… - хрипит он сдавленным горлом.- Соври что-нибудь, - просто говорит утопленница, и мёртвые глаза её вдруг зажигаются светом.- Хорошо… - хрипит Черёмушкин. И сразу после этого утопленница тянет за галстук и окунает в его воду. А потом чуть отпускает.- Поклянись… говорит она шёпотом ему на ухо.- Клянусь… - хрипит, отплёвываясь от воды, Черёмушкин. – Клянусь мамой…- Не надо мамой… - говорит утопленница, и вдруг наполовину выныривает из воды. Мокрое платье облепило её тело, и оно было прекрасным, её тело, как пятничный сон мужчины… - Членом своим поклянись, - говорит она, глядя на него огненными русалочьими глазами.Черёмушкина передёргивает, как от тока. Он извивается, пытаясь освободиться, но русалка крепко держит галстук, который с каждым движением сдавливает шею всё туже…- Хорошо… - наконец говорит он. - Я… согласен…Русалка резко дёргает галстук вниз.- Клянусь… своим членом… не трогать его… - хрипит Черёмушкин из последних сил.Тогда русалка притягивает его к себе, и целует в губы через мокрые свои волосы. Долго. Так, что не ему уже не хватает воздуха.А когда она отпрянула и пока он хватает воздух губами, она кладёт что-то в нагрудный карман его пиджака. Затем смотрит напоследок долгим взглядом, ныряет, и скрывается в водах реки. В глубине. В пучине.

(Рассказчик, постояв немного в прострации, садится за стол и снова разливает по стаканам. Затем, после паузы, чокается с остальными, и продолжает.)

…освободившись, Черёмушкин отполз подальше от берега, отдышался, и неверным шагом побрёл через сгоревшие фермы моста на другой берег. Домой. Подальше от этого места… По дороге он отплёвывался, несколько раз пытался закурить, но на губах его по-прежнему лежал поцелуй русалки…Добредя кое-как до дому, он еле открыл дверь, ввалился в прихожую и сразу прошёл на кухню. Там его ждала жена – тёплая, родная… В халатике…- Что с тобой? И почему так поздно?! Ты весь белый – на тебе лица нет! – сказала она встревожено.- Водки… - просипел Черёмушкин. Скинул ей на руки пиджак, сорвал с себя галстук, сам налил себе водки, выпил стакан, налил, выпил другой…- Это лежало у тебя в нагрудном кармане, – сказала жена. Она держала на ладони развёрнутую тряпочку, а на тряпочке лежало что-то вроде куска колбасы. – Что это?- Где? – спросил Черёмушкин слабым от водки голосом, и всмотрелся в то, что протягивала ему жена. – В каком кармане. И тут она закричала.

…крик этот пронзил ночную тишь, пролетел по реке, и достиг стен сгоревшего собора. Там, на стене, стояла русалка. В белом платье, мокрая и прекрасная, как все русалки под луной. Услышав крик, она улыбнулась губами без огня, и прыгнула вперёд и вверх. Освещённая ярким светом ночного светила, она перевернулась в воздухе, блаженно раскинув руки, а потом с лёгким хрустальным звуком – превратилась – в плоскую фигуру. В фигуру русалки, сирены, во флюгер, что последние сотни лет венчал шпиль собора. Спланировав несколько раз в воздухе сухим листом, она нырнула вниз, подрубила ветхую стенку, и та обрушилась на неё, похоронив под грудой кирпичей, до следующих времён…

(повисла пауза. Сверчки (или цикады?) стрекочут за окном во всё летнее горло, луна светит прямо в лица находящихся в комнате, все молчат. Свеча искрит и колеблется пламенем. Наконец барышня говорит сиплым голосом)

- А что… (кхм) а что решили на заседании бюро? Почему собор не снесли?- Там ведь похоронен Кант, - будничным голосом отвечает журналист. – А он был предтечей Гегеля. А тот – предтечей Маркса, а идеология у нас вся сплошь марксистская… потому и не снесли…- Интересно… - говорит доктор. – Интересно… был у меня похожий случай в практике…- Здесь другое, - перебивает журналист, глядя прямо в глаза своему старому другу. – Здесь – другой – случай, - говорит он раздельно.(доктор кивает и отворачивается к окну).

- Что-то мне подышать воздухом захотелось, - хрипло говорит литературная барышня.- Действительно, пойдём, прогуляемся, - говорит журналист. Он разливает spiritus vini и, после его слов: - За русалок! За – правильных – русалок! - они сдвигают стаканы.(журналист и литературная барышня уходят. Доктор остаётся один, долго смотрит на свечу, затем задувает её, высовывается в окно и говорит вслед идущей к морю парочке - но негромко, чтобы они не расслышали)- Не так всё это было! не так.