Александр Малахов. Жил и творил без раболепия

12 сентября исполнилось бы 75 лет Александру Малахову, брянскому поэту-патриоту.

В начале сентября 2000 года в возрасте 58 лет, никому не причиняя никаких беспокойств, умирал безработный, в нищете, даровитый русский поэт, автор двух изданных и двух, так и не увидевших свет, книг, член двух Союзов – писателей и журналистов России, лауреат премии имени А.К. Толстого «Серебряная лира» Александр Малахов. Много у него было друзей – поэтов, писателей, журналистов, и никто не попытался спасти его, хоть как-то помочь. Жить и жить бы, а вокруг – немота! Никого! Как же так вышло-то? Неужели все мы в то время (более всего виню себя) погрязли в эгоизме, в тяге к благополучию, спасаясь, кто как может, от перестроечного террора среды? Годы совместной работы с поэтом никогда не уйдут из моей памяти… Сколько было сказано-пересказано, сколько пережито и пройдено, что хочется обо всём, хотя бы в предельной краткости, поведать отзывно. Саша, останови меня при неправде…

Рождённый 12 сентября 1942 года в деревне Погореловка, ныне Бережки, Жуковского района, не помнящий отца и оставленный матерью на попечение бабушки Марфы, прозываемый в людской жёсткости байстрюком (хорошо, что явили на свет, мог бы и не родиться, как не родились в то безумное время миллионы детей), засыпая в люльке под вой оголодавших волков, съевших всех собак в округе, он, поутру проснувшись, не выпускал изо рта соску-пустышку или жевал бумагу, а уж когда бабушка давала хлебный мякиш в марлице, распахивал в поллица в доверчивой мягкости глаза, улыбаясь и гулюкая…

Никогда я не слышал от него плохих слов о родных. С мамой, работавшей на вредной работе на Брянском стальзаводе, вышедшей замуж за другого и родившей ему брата, он частенько перезванивался, переживал при её хворях; брата любил, помогая ему при нужде деньгами…

Не раз говорил, что при рождении и в детстве остался в живых благодаря заботе и милосердию бабушки Марфы, с которой, подрастая, исходил, опасаясь лешего, в поисках приманчивых грибов и ягод, всяких съедобных и целебных трав, все окрестные леса и поля Погореловки, находя и втайне принося домой гранаты, патроны и даже фрицевский наган. На картошке и грибах с ягодами, да на козлином молочке и вырастал – лишнего куска в послевоенное время не было. Главное – выжить! На Ветьме, в затеньях от ив, ловил карасей с окунями. Как-то, после косохлёстного дождя, поскользнулся, да прямо в прибрежную глыбь! А плавать ещё не умел – пошёл на дно, и, не дыша, впиваясь руками в илистое дно, к берегу, к берегу… вынырнул, уцепился за траву – слава Богу, жив!

Баба Марфа была его ангелом-хранителем, а Погореловка – верой, надеждой и любовью; он вновь и вновь, приезжая в родное захолустье, на крутоярье Ветьмы, всякий раз спешил на могилу бабушки, разговаривал с ней, как с живой… Легко дышалось, думалось, груз души растаивал; много стихов зародилось и явилось ему именно здесь… Я думаю, если бы он переехал сюда из Брянска, он бы остался в живых: на родине и горе, и болезни перетерпные… Как кто-то верно сказал, что жизнь изменить нельзя, от неё можно лишь сбежать в иное измерение.

Одубело-смуглый, переживший голод и холод, но без ожесточения в душе, окутывая оголённо-тонкую шею связанным Марфой шарфом, он после школы пришёл на автозавод, электриком. Отсюда – прямиком в армию, а там, живя по уставу, в упрямой тяжбе воли мирской и дисциплинарной, смиряющей, отыскал верную поэтическую тропку, увлёкшую его потом на столбовой путь большой русской поэзии. После срочной службы, со стихами в карманах гимнастёрки и в чемодане, с ещё не родившимися – в голове, выбрал не какой-то иллюзорный путь, а трудную газетно-почитаемую работу – в «Автозаводце», после – в «Брянском комсомольце», заочно поступив в Литературный институт имени А.М. Горького, где в творческом семинаре глубоко русского поэта-патриота Егора Исаева обрёл поэтическое мастерство, выпустив в свет в 1973 году свою первую книгу «Чистота». Чудо свершилось: в стихах – ни одного пафосного слова, это – книга-исповедь о родном, желанном, о том, чем жив человек в переменчивости и текучести времени… Книга была тут же раскуплена, став библиографической редкостью.

Работая ответсекретарем в «Свете Октября» (впоследствии «Российской ниве»), Саша часто просил меня быть «свежим глазом»: он вслух читал тексты очередного сигнального номера своей газеты, а я следил по копии и останавливал его при виде ошибок, пропусков, нелогичности… Газета не была ежедневной, он мог бы приходить в типографию раза три в неделю, но он каждодневно являлся туда и трудился до позднего вечера.

Это была газета поэтов: редактор – Евгений Галутва, выпускающий – Николай Денисов и сам Александр Малахов, да и другие сотрудники писали стихи; правда, лишь первые трое имели уже свои поэтические сборники. Это отражалось на языке газеты: даже самые официальные партийные статьи были написаны живо, без штампов, понятным человеческим языком.

Регулярно выпускалась литературная страница. А сельская трудовая жизнь в фоторепортажах отражалась разнопланово, динамично, оперативно. Было много высокохудожественных портретов, с психологизмом, раскрывающих внутренний мир сельчан. Это были творения фотохудожника Аркадия Курдикова, ставшего ныне поистине гением фотографии – так говорят о нём известные искусствоведы и деятели искусств. Ежегодно газета становилась лауреатом областного конкурса и однажды – Всероссийского.

…Мы с Сашей, да и все наши творческие друзья, не участвовали после развала СССР в дотаптывании его обломков; за возникшим после этого маревом в стране был вакуум, а где же смысл существования? Время начиналось безумное, странное, гибельное. Бандитско-расстрельное. Раньше творческие союзы были нужными, полезными стране, и вдруг, в одночасье, их отделили от государства, превратив в общественные организации, и они стали слабее даже садоводческих товариществ. Писатели, поэты, художники, музыканты оказались ненужными: как хотите, так и творите – цензуры нет; всех – на самовыживание! Мир торговал нефтью, газом, навозом, мочалом… Культура – в забвении… Эстетическое развращение читателей пустыми романами Дарьи Донцовой и иже с нею продолжается до сих пор. Имеет ли смысл тратить дефицитную бумагу на размножение подобных текстов? Поэты оказались изгнанниками в собственной стране. Саша Малахов, с его достоевской совестью, впоследствии оказавшись, как и я, безработным, блуждая по мысленному лабиринту, упирался в безысходные тупики.

В ларёчники, кладовщики или в могильщики он не мог пойти. Быть чернорабочим или дворником, сторожем или продавцом свечей в церкви? Ну, нет, братцы, всё это не для русского поэта Саши Малахова, появившегося на свет в разгар Великой Отечественной войны, имевшего право на почётное звание «Дитя войны»; на звание со всеми льготами, которое, кстати, собирается уже в течение многих лет принять Госдума РФ, да никак не примет, мотивируя недостатком финансов в стране. Саша выжил в войну, он – дитя подвига!

Будучи безработным, зачастил в свою деревню Бережки, привозя оттуда волнушки, рыжики, грузди, маслята, опята и свинушки. Засолённые грибы накладывал в банки и приносил в Брянское отделение Союза писателей России. Забегали и заезжали писатели, поэты, художники, музыканты – всех угощал грибами.

Французский филолог-славист, основатель и руководитель Ассоциации по сохранению русского культурного наследия во Франции, член Российской академии художеств Рене Герра, прочитав стихи Саши, сказал: «Это поэзия, насыщенная жизнью… Искренняя: каждая строфа прошла через сердце…»

У Малахова нет ни одной банальной строки – всё из жизни. Интонационная раскованность. Внутренняя свобода. Чувствуется дыхание, биение, температура и даже запах стиха. Ему самыми простыми, немногими словами удаётся сказать значимо и жизненно. Поэты и литературоведы продолжают спорить о предназначении поэзии: одни говорят, что, мол, поэзия – это что-то высокое, философское, вечное; она не должна чересчур реагировать на текущие события, быть злободневной, иначе она не переживёт свою эпоху; другие утверждают обратное. Я думаю, что поэзия должна быть криком, болью и духом времени. Что бы ни говорили высоколобастые критики и критикессы о поэзии Саши, но она у него именно такая, и такой была у Пушкина, Некрасова, Лермонтова, Есенина, Ахматовой, Волошина… Вспомните хотя бы стихотворение К. Симонова «Жди меня», и всё станет ясно. Или, как писал А. Вознесенский после землетрясения в Ташкенте: «Напишите талантливо, помогите Ташкенту…» Я бы не назвал поэзию Саши областной, она – общенародная, в ней – «вещество жизни».

Трехглавый дракон (одна голова – нищета, вторая – безработица, третья, как следствие первых двух, – болезни) сгубили Сашу Малахова. Как и многих российских поэтов. В угоду чиновникам он не творил. В угоду кому-то не жил. Он жил и творил без раболепия, будучи служителем одной музы – Поэзии. Поэт, как ни больно, всегда одинок.

Меня называют хазариномЗа смуглость мою и за злость.Наверно, столетий окалинуИ мне пронести довелось.

Глубинные корни не прячуИ даже горжусь я притомПрапрадеда кровью горячей,Забитого барским кнутом.

Мой дед этой муки не ведал,Но кровь и его говорит:За то, что якшался с комбедом,Бандитскою пулей убит.

А батьку стреножил осколокВ атаке средь выжженной ржи.В посёлке под Старым ОсколомОн в братской могиле лежит.

Лицом же я смугло поджарен,А это существенный следРазбойничьей воли хазаринаПод дикую песню побед!

Как в тумане лицо моей бабки.Тихий голос пустынно далёк:– Не ходи, ради бога, без шапки.Потеплей застегнись, голубок.

Эвон ветер какой, послушай, –Все окошки дождём просек.Помни, внучек, застудишь душу –Будешь маяться век…

Тех дождей измочалились прутья.Скорбный голос, как травы, пожух.На житейском тревожном распутьеБелозубо на мир гляжу.

Только что-то – нет-нет – и нарушитПолудетскую радость мою.Застудил я, наверное, душу,Голубиную душу свою…

Наши все – не то, что ваши, –Не гонялись за рублём.Если пашем, значит, пашем.Если пьём, то, значит, пьём.

Если в морду бить кому-то –Обязательно мы тут.Сколько дали нам за смуту –До сих пор не разберут.

И не спорьте. И не стоитВам-то, сытым, нам пенятьТо разрухой, то застоем,То вплетать едрену мать.

За страну и мы в ответе –Не ушедшие в запас,Мы, войны победной дети.И куда же вы без нас?

Правда, мы давно не пляшем,Содрогаясь от потерь…Ну, а ваши-то, а вашиЧем порадуют теперь?

По русской дороге,По грязной дороге,Я всё-таки к дому спешу.

И пусть я усталый,И пусть хромоногий,Но помощи я не прошу.

Я просто сегодня хочу обратитьсяК тем самым, кто строит нужду,К тем самым и сытым,и выбритым ЛИЦАМ:«Простите, а что же я жду?»

А в хате вон той доживает старуха(Она ведь чего-нибудь ждёт?).Так что же,В России сплошную прорухуВы взяли опять в оборот?

Не верю я вам.Верю в Господа Бога.Пред ним я душой не грешу…По русской дороге,По грязной дорогеЯ всё-таки к ДОМУ спешу.

Время наших надежд истекает.И совсем, как в глухой листопад,Поредевшею серою стаейНаши дни, наши листья летят.

Мы к тому подошли перевалу,Где опасно назад и вперёд.Если вспомнить о том, что пропало,Даже оторопь душу берет.

Даже лучшему другу не верим.И не верим приходу весны.Через радости все и потериСнятся дикие жуткие сны.

Ни отрады в душе, ни досады.Не корить никого, не пенять…Если Красному Солнцу не рады,Красной Смерти осталось желать.