Ритуал Барона Самеди ⁠ ⁠

Сегодня суббота, а суббота - день Лоа Барона Самеди. Говорят, в этот день его призывать лучше всего. Ниже я привела два обряда по его призыву: полный обряд и сокращенный. Информация накопана в англоязычном секторе интернета и переведена мною.

Верить или нет, использовать обряд или нет - выбор ваш. Тем, кто читал наши рассказы серии "Loa" наверняка уже понятно, что обращаться ко всяким там мистическим силам нужно с осторожностью. Если, конечно, они есть.

Полный обряд.

Музыка: барабаны, этническая африканская музыка, любимая вами музыка

Подношения: рис и черные бобы, кукуруза, арахис, черный кофе, жареное мясо с острым перцем, РОМ.

Подготовка и открывающий призыв Папы Легба - Открытие Врат.

Зажгите свечу Папы Легба. Возьмите немного рома в рот и распылите его в четырёх направлениях. Позвоните в колокольчик, чтобы привлечь внимание Папы Легба и произнесите:

"Папа Легба, открой врата для меня! Открой врата для меня, Папа, чтобы я мог пройти! Когда я вернусь, я отблагодарю Лоа!"

Посмотрите в каждую сторону света и произнесите:

Запад - Мет Агве, повелитель огромного Океана, услышь меня!

Восток - Локо Ати Соу, владыка ветра, услышь меня!

Юг - Огоу, повелитель огня и кузницы, услышь меня!

Север - Дамбалла, владыка земли, услышь меня!

Лязгните двумя металлическими палочками или ножами друг об друга. Брызните водой в четыре стороны света и на алтарь. Позвоните в колокольчик три раза для завершения ритуала Открытия Врат.

Возьмите с алтаря алтарную чашу. Поместите ваши подношения в чашу, поднимите её в руках, и произнесите: Это для будущего.

Аккуратно поместите чашу за спину, возьмите в руки и вытяните как можно дальше. Скажите: Это для прошлого.

Возьмите чашу в правую руку, вытяните её, и скажите: Это для астрального мира.

Возьмите чашу в левую руку и произнесите: Это для материального мира.

Зажгите свечу Лоа и произнесите:

- Пусть земля будет свидетелем, я отдаю должное силе всех Лоа. Этими действиями я устанавливаю связь с предками из прошлого, так, чтобы Лоа, знающие всё о моём прошлом, могли бы узнать моё будущее и указать мой путь.

Призыв Барона Самеди:

Вылейте немного рома трижды на землю. Зажгите белую свечу. Зажгите благовония.

Произнесите: Барон Ла Круа! Хозяин кладбища! Маман Бригитт, коробева мёртвых, прекраснейшая из женщин, исцелительница больных! Брав Геде, первый из Предков, Папа! Приди сюда и прими эти подношения!

Вы можете поставить по маленькой белой свече в каждое подношение, и предложить каждое из блюд Лоа отдельно, если хотите. Подуйте на еду, дотроньтесь до неё, и поместите на алтарь.

Скажите: Барон Самеди Брав Геде и мои предки! Я предлагаю вам еду и ром. Я предлагаю благовония. Услышьте меня!

Теперь произнесите свой запрос.

Если хотите, можете сжечь магические травы во славу Барона. Травы, привлекающие Барона: мандрагора, имбирь.

Теперь сядьте, и проведите некоторое время у алтаря. Вы можете провести гадание любым удобным для вас способом (гадание на картах, на рунах, и т.д.), если сочтёте необходимым.

Позвоните три раза в колокольчик, чтобы завершить обряд. Вы можете выпить воду из алтарной чаши, приняв таким образом дары Лоа. Умойтесь минеральной водой, и разбрызгайте эту воду в разные стороны.

Скажите: Сейчас я возвращаюсь. Я благодарю тебя, Барон Самеди, и всех Лоа, и иных духов, что помогли мне и поддержали меня в этом ритуале. Услышьте мою просьбу, и примите мои подношения. Теперь мы с вами пойдём в разных направлениях, мирно расстанемся, пока мне не понадобится ваша помощь, и я не позову вас опять. Аревуар, Барон Ла Круа! Барон Самеди, Аго-э!

Свечу Барона можно оставить догорать.

Теперь произнесите: Барон Каррефур - Хозяин Перекрёстков, Папа Легба - Хранитель Врат, благодарю тебя за то, что открыл врата для Лоа и духов. Теперь прошу тебя закрыть врата, и принять дары, что я преподнёс, и внемли благосклонно моей просьбе, и поговори о моей просьбе с Лоа. Защити и охрани меня, Папа Легба, во веки веков. Теперь мы пойдём каждый своим путём, пока мне вновь не понадобится помощь, и я не призову тебя снова, чтобы ты помогал мне в священных ритуалах. Аревуар, Барон Каррефур! Папа Легба, Аго-э! Здравствуй и до свидания!

Затушите свечу Папы. Ритуал окончен.

Подношения и свечной воск выбросите на перекрёстке или оставьте на выбранном вами специальном месте для этого дела. Например, на большом камне, или на пне в лесу.

Краткий обряд.

Подготовьте алтарь в честь Барона Самеди. Вам понадобится белая и пурпурная ткань. В центр поместите кубок с водой. Пл бокам поставьте белую и пурпурную свечи. Затем добавьте что-то из следующих предметов: крест (НЕ распятие!), фиолетовые цветы, карты Таро Смерть и Правосудие, ритуальный символ Геде (веве Барона Самеди, это первая картинка в посте), игральные кости, игральные карты, солнечные очки, трость, шляпу-цилиндр. Также добавьте подношения в виде еды.

Зажгите белую и пурпурную свечи, и призовите Папу Легба:

"Папа Легба, открой врата для меня! Открой врата для меня, Папа, чтобы я мог пройти! Когда я вернусь, я отблагодарю Лоа!"

Трижды пролейте на землю перед алтарём воду или ром, и призовите Барона Самеди:

"Хозяин Кладбища! Великий Судья и Исцелитель! Прошу, прийди и прими эти подношения!"

Покажите ему все подношения, а затем озвучьте свою просьбу. Танцуйте так яростно и дико, как можете, и так долго, как получится. Устройте себе вечеринку с большим количеством ритуальной еды и питья, подходящих под вкусы Барона.

Дайте догореть свечам, и ложитесь спать, облачившись во что-то белое. Воск и подношения с алтаря выбросите в лесу или на перекрёстке.

Один из вариантов ритуального танца:

Расставьте ноги на ширине плеч, слегка согните в коленях. Теперь описывайте бёдрами круг, делая ими резкое движение вперёд. После каждого движения сгибайте колени ещё больше, присаживаясь. Цель - опуститься как можно ниже. Только не упадите! )))

Вся выше перечисленная информация представлена для ознакомления. Верить или нет в мистические силы - выбор ваш! Использовать или нет приведённый обряд - тоже только ваш выбор! Я не претендую на достоверность приведённых ритуалов, как и не призываю их использовать или в них верить.

Вызываю сюда турбину туриста

ахах, провокация, коллеги :)) Не пытайтесь повторить это дома :))

Верить или нет - действительно, каждый в праве выбирать сам. Но для россиянина верить в действенность обрядов вуду является признаком глупости. Заниматься этим можно в рамках какой-то тематической тусовки, отчетливо понимая, что это просто прикол, развлечение. Да и то сомнительное.

налил ром в рот - дальше пришли барон белка и граф запой.. что-то пошло не так.

Мадмуазель, вам к Малышевой нужно, вы найдете общий язык.

Фрагменты⁠ ⁠

Кто ещё помнит такой вид семечек, которые лет десять-двенадцать назад продавались на каждом углу? Длинные, с почти острыми кончиками, не сплошь черные, как теперь, а млечно-белые, покрытые продольными черными полосами разной ширины, как маленькие зебры? Что до Филиппова, так он таких семечек вообще лет двадцать не видел.

Недалеко от автобусной остановки, с которой он пять дней в неделю отправлялся с работы домой, тянулся вдоль высокого цоколя серой девятиэтажки ряд восседающих на стульчиках и лавочках колоритных старушек со сложенными у ног ящичками и мешками. Старушки торговали нехитрым товаром — овощами, грецкими орехами, арахисом, изюмом и теми самыми семечками, из-за которых Филиппов, собственно, и задержался у непримечательной группы торговок. Странно, что раньше он их тут не замечал.

Полосатые семена его удивили и даже порадовали, навеяв воспоминания о пусть и не особо, но уже далеком детстве, проведенном в южных краях страны.

— Где берете? — поинтересовался он, узнав недорогую цену. — Местные?

— Эх, да откуда они тут… Внук с югов привозит, сам растил! — добродушно ответила бодрая пенсионерка, ссыпая озвученные Филипповым сотни граммов семечек в бумажный кулек. Улыбнувшись, взяла лопаточку и добавила туда ещё. — Это в довесок. Рекламная акция, да?

— Точно! — поддержал шутку Филиппов. Нечасто встречаются такие позитивные бабки.

— Хочешь жить — шагай в ногу со временем! На здоровье, приходи ещё!

Попрощавшись, Филиппов пошел к остановке и, за неимением пакета или сумки, немного сплющил кулек, сунув его между рабочих бумаг в свой портфель, отчего последний немного вздулся. Покупка напомнила о себе только поздно вечером, когда, вынимая ненужные на завтра документы, Филиппов наткнулся на кулек.

— А вот и вы! — обрадовался он и, освободив портфель, унес семечки на кухню, где торжественно вывалил их в глубокую тарелку. Подсолнухи, давшие эти плоды, наверняка были крупными и сильными растениями — от черно-белой горки шел ясный масленый запах, а кожурки не имели дырочек или вмятин. Сидя перед телевизором, мужчина щелкал семечки, да не просто так, а как в детстве — брал в руку по одной, сжимал по линии ребра между большим и указательным пальцами, раскрывая аккуратные створки. Извлекал целое ядрышко и с удовольствием жевал. Шелуха отправлялась в бабкин кулек.

Телепрограммы были тоскливыми, а новости и того хуже. Что-то ударно строили и достраивали уже который год, кого-то успешно бомбили, наказывая за плохие поступки, причем уже который месяц в одних и тех же местах. А что до роста доходов населения…

От скуки он рассмотрел кулек — тоже, будто из прошлого, не знавшего повсеместных дешевых пластиковых пакетиков. Просто лист, вырванный из журнала или газеты. Один дальний родственник, ценивший всякие оригинальные штуки, любил собирать такие старые случайные находки, и даже сделал из листочков подшивку. Чудная получилась книга — что ни разворот, то новое, непредсказуемое, интересное, но как ни обидно, почти всегда — ни начала, ни конца. Куски чужих мыслей, чужой жизни, подогнанные в общую пеструю мозаику с неясным сюжетом.

— Ну, и что же у нас тут?

Это оказался лист из солидно-толстого, судя по проставленным чёрным в красных углах цифрам 72 и 73, журнала. На обеих сторонах был начинающийся с полуфразы рассказ о людях с иностранными именами. Несмотря на простенький сюжет, Филиппову понравилось. Двое, познакомившихся каким-то неординарным образом (эх, теперь и не узнать, каким!), оказались мошенниками и, не поделив между собой маленький городок, как поле для охоты на доверчивых жертв, решили вопрос по-джентльменски. Оба должны были заставить раскошелиться местного богача, причем одним и тем же способом, и не вызвав его подозрений. Получивший большую сумму оставался на «участке» хозяином. Очередность и выбор метода аферы определили, подбросив монетку.

Первый мошенник узнал, что жертва имеет нездоровую любовь к науке, и под видом заезжего ученого наладил контакт с богачом. Прогуливаясь по улице, он обратил внимание богача на голодного студента, просившего денег на продолжение своих научных работ. «Клиент» расщедрился, а после давления нового «друга» дал бедняге-студенту денег ещё и сверх первоначального.

На моменте, когда аферист взял девять десятых подаяния у подкупленного им студента и довольно продемонстрировал добычу конкуренту, страница кончилась.

Написано было так атмосферно, что Филиппов даже пожалел второго хитреца и задумался, как бы решил вставшую перед персонажем проблему он сам. Листок вместо мусорного ведра отправился в тумбочку, где хранилась всякая мелочь.

Всю неделю он нет-нет, да и возвращался к мысли о том, что предпримет журнальный герой, но не придумал никакого безотказного приема. В очередную пятницу, снова заприметив старуху, купил у неё полосатых семечек и, придя домой, уже сознательно развернул кулек, решив собирать свою коллекцию находок. Развернул и поднял брови.

Там было продолжение истории. Как и уже ожидаемые страницы 74 и 75.

— Неужели бабуся неделю не продавала семечки? Или утащила журнал домой, а сегодня вспомнила и взяла с собой? — удивился мужчина. Как бы там ни было, не терпелось узнать окончание аферы. За ужином, с ложкой в одной руке и листком в другой, он возобновил чтение и, сам от себя не ожидая, выругался.

Большую часть отрывка занимали мысли второго мошенника, который, как Филиппов и предполагал, ломал голову над решением задачи. Герой обдумывал три варианта действий, расписывая их умно и красочно. Варианты оказались совсем Филипповым непредставимые, но он признал, что каждый из них лучше предыдущего. Что же он предпримет?

«Все эти штучки, все-таки — вздор. Я решил поступить изящнее». На этих словах страница 75 закончилась. Финала рассказа по-прежнему не было, хотя он вполне мог уместиться на половине страницы, которую занимала иллюстрация. Мужчина досадливо смял листок, доел суп, и уже наливая в кружку чай, вспомнил кое-что. Поднял пахнущий маслом, слегка скользкий лист, разгладил его на столешнице. Всмотрелся.

Картинка относилась, видимо, к предыдущим событиям — смешной толстяк в красивом, дорогом, но старомодном костюме, раскрыв рот, слушал приобнявшего его за плечо долговязого парня в костюме попроще. Перед ними на улочке с маленькими домиками стоял в несчастной позе студент-попрошайка, а позади, вдалеке — человек в униформе, должно быть, полисмен. Сразу вспомнились рассказы американских писателей столетней давности. Но полицейский на картинке был странным: его шлем венчало длинное перо, а на поясе вместо дубинки, как в фильмах с Чарли Чаплиным, висел… меч.

Непонятно. Филиппов напряг свой мозг, чтобы вспомнить немногое, известное про полицию прошлых лет. Он точно знал, что городовые в России тогда носили сабли… или шашки? Неважно. А вот с другими странами уже были проблемы. Тем более, меч на картинке был не похож ни на шашку, ни на шпагу. Огромный рыцарский клинок. Может, двуручник даже. Хотя художнику журнала, могло было скучно, вот и намалевал…

— Неважно. Надо узнать, чем все закончилось! — с неожиданной решимостью произнес Филиппов.

Он еле удержал себя от того, чтобы сорваться завтра с утра на другой конец города на поиски «того самого» кулька. А, немного остыв, удивился своей минутной блажи. «Будто бы нет других дел! Ну, байка и байка. А журнал этот уже наверняка весь по листку уничтожили. Да и толку-то», — плюнул он мысленно и забыл о странном листке надолго.

— Добрый день, молодой человек! Понравилось? — прозвучал вопрос в его спину. Он обернулся. Знакомая бабуся приветливо кивнула головой.

Филиппов за прошедший месяц уже забыл про журнал и просто подумал, что давно не ел арахиса и изюма. Купил по большому кульку того и другого, мимоходом отметив — торговка рвала какую-то книжку в синей обложке. Он пожалел книгу, а дома уже выбросил было бумагу, но, рассмотрев, задержался.

Синяя книжка оказалась старым, советским букварем с ярко-красным нижними полями. В верхнем левом углу, как положено, красовались заглавная и строчная буквы А. Были тут и простые слова, изображенные буквами и цветными квадратиками, помогавшими первоклассникам различать виды звуков и слогов. А вот иллюстрация…

Из разбитого окна выглядывали встревоженные мальчишечье и девчачье лица. Под окном, придавленный половиной громадного арбуза, лежал мальчик, страдальчески тянущий руку к товарищам, которые, видно случайно, упустили гигантский плод из рук. Девочка держала в поднятой руке коробочку с красным крестом. Распростёртому на земле парнишке явно был несладко, впечатление усиливали обильные алые сгустки и потеки, покрывшие его руки и лицо, и расползшиеся по земле и стене. Филиппов понимал, что это кусочки арбузной мякоти, но воображение уверенно делало из полукомичной сцены куда более неприятную. На другой странице крупно чернели три слова.

Арбуз. Аптечка. Рана.

Филиппов отбросил листок и засел за компьютер. Интернет подтвердил его беспокойные мысли. Он знал, что можно заказать в Сети обложку для книги со смешным или вызывающим названием, чтобы потом шокировать ею гостей или недоумевающих пассажиров в общественном транспорте. И про версии учебников в стиле чёрного юмора — существовали десятки таких поделий. Но это — виртуальное баловство последних лет. А чтобы потрепанная, старая книжка, с таким содержанием… Нет, он не дал бы такой букварь ничьим детям.

Что ещё не так? А!

Он принес два первых листа, ввел в поисковик имена героев рассказа. В ответ выдавалось совершенно не то. Набрал в строке поиска начальные фразы абзацев. Тот же результат.

Мужчина посидел, разглядывая обои. Побарабанил пальцами по столу. Выдохнул.

— Интересные книжки. Надо разобраться.

«Просто подойду, куплю кулька на три, и разберусь», — думал Филиппов, твердым шагом приближаясь к торговкам. Но вышло немного не так, а потом и вовсе неожиданно.

— Купите грибочки, — предложила крайняя бабка, одетая в легкий цветастый халат. Она, несмотря на прохладную погоду и отсутствие одного глаза, закрытого пропущенным под роговыми очками плотным бинтом, выглядела вполне жизнерадостной. — У меня подосиновики тут, рыжики.

Он вдруг смутился своего намерения и оглядел товар. Грибы как грибы, чистые, вроде, как всегда. Купил немного, у соседней старушки приобрел полкило ореховых ядер. Спохватился, вспомнив, зачем пришел, и почти кинулся к «семечнице». Купил, как собирался, на два кулька — светлый и яркий, а, забирая первые покупки, увидел, что и у соседок под ногами лежат какие-то книжки. Тут Филиппов и сморозил:

— Баба Рая, — дипломатично помогла хозяйка мешка редких семечек. — Что хотел?

— Вы вот во всякие бумажки это заворачиваете… Я замечал — интересные книжки.

— Ой, какая разница — интересные, неинтересные. Главное — полезные! — пенсионерка без признаков удивления подняла истонченную книжонку без корешка и помотала ей перед Филипповым. — А что такое?

Филиппов забыл о такте и возможной осторожности, и сразу выдал свою тайную цель.

— Да забирай, тут осталось-то! — хмыкнула бабка. Её соседки наблюдали за происходящим с интересом.

— Спасибо! Вам заплатить, или давайте принесу взамен газету…

— Не надо! Считай, это тоже акция! — махнула рукой старуха. — А от газет ваших одна грязь и гадость.

Продолжение в комментариях.

Конверт⁠ ⁠

Сколько себя помню — нас всегда было четверо. Неразлучные друзья-мушкетеры, четыре сорванца, которые всюду носились вместе. Что ни говори, а четверка — очень удобное количество для дружбы. Бедные компании из нечетного количества ребят: как ни делись, а кто-то в обиде. То ли дело мы. Играть в футбол? Две команды готовы. Четыре квадрата? Название говорит за себя. В карты — пара на пару, в шахматы — у каждого по советчику, одна голова хорошо, а две лучше. В войнушку или сыщиков-разбойников на территории заброшенного детского лагеря в пригороде? Лучше и не придумаешь, две пары зорких глаз, две пары чутких ушей и две пары быстрых ног на каждой стороне. Даже охотников за привидениями должно быть четверо, и уж тем более, пресловутых мушкетеров.

Шестеро уже толпа, двое еще мало, а вот четверо — в самый раз.

Шурка — смуглый и черноволосый, подвижный живчик, любитель женщин в теле и сомнительных, но не откровенно противозаконных делишек. Он всегда был заводилой, всегда готов был сорваться и бежать куда угодно. Энергия, вот о чем ты думаешь, когда смотришь на него. Он даже теперь двигался как-то резковато, с лишними жестами и ужимками. За эту повадку мы иногда ласково звали его Попрыгунчиком. Изредка его так пытались звать и другие, и зря. Шурка был жилист, быстр и беспощаден.

Антон был гоповатой внешности пареньком с коротким ежиком волос. Встреть такого в подворотне, и в душе шевельнется тревога и сомнение, а так ли уж нужно было тебе идти сегодня именно тут. Но Тоха был умен и уравновешен, что трудно было сказать по его внешности. Насколько мне известно, за время учебы в старших классах и универе, когда жизнь немного развела наши дороги, он успел обзавестись кое-какими связями среди уличной братии, но воспользовался ими с умом и теперь работал в одной из солидных контор вневедомственной охраны. Он был нашим спокойствием, нашим стабилизатором.

Шурка и Тоха были основной боевой силой нашей компании. Быстрота и жесткость Шурки, методичное бесстрашие Антона — эти качества быстро узнавали все, с кем у нас завязывался конфликт. Нам с Ником оставалось лишь поддержать их с тыла.

Никитка был обычным парнем, как и я, впрочем. Мы не выделялись ни грозной внешностью, ни резкой повадкой. В моей памяти Ник почти всегда неразлучен с черной гитарой, он научился играть чуть ли не в начальной школе и с тех пор был нашим трубадуром. Тонкие черты лица, черная челочка и зеленые глаза за вечными очками. Когда он снимал их, например перед дракой, то начинал щуриться, что придавало ему беззащитный и в то же время внушительный вид. Ник будто целился. Казалось бы, быть ему дамским угодником, но почти сразу после универа он вдруг женился на разведенке с детьми и с тех пор мирно жил с ней, работая диджеем на местном радио. Шуточки на эту тему мы, конечно, отпускали, но редко и безобидно. Он так решил, значит так надо.

А я… Я был фантазером. Страшные истории у костра, игры в том же заброшенном детском лагере, умопомрачительные отмазки перед взрослыми — это была моя стихия. Я создавал миры и сюжеты на ходу, увлекая своих товарищей и мороча головы всем остальным. Я и теперь их создаю, и понемногу печатаюсь.

А еще я был жутким неудачником.

Я мог сломать ногу на ровном месте во время игры в футбол. Всадить ножик себе в ступню, когда мы играли в ножички. Заболеть жуткой гнойной ангиной, поев мороженого, деньги на которое мы "заработали", собирая и сдавая бутылки. Я умудрялся нажить себе проблем с уличными "бригадами", приударив не за той девушкой на факультете. Попасть на деньги, ударив дорогой автомобиль. Или жениться на расчетливой стерве, которая после развода едва не оставила меня без гроша. Это лишь малый список моих "подвигов".

И всегда в трудную минуту рядом оказывались они. Энергия, спокойствие и утешение.

Столько лет прошло, а что-то все держало нас вместе, не давало нашим путям разойтись окончательно. Мне иногда казалось, что именно мои злоключения не давали нам потерять друг друга. Но я никогда не задумывался над этим всерьез, ведь так решались проблемы любого из нашей четверки. Всегда вместе.

Не задумывался до того дня.

В тот раз мы вновь встретились в одном из наших любимых мест, чтобы вспомнить былое и перекинуться новостями. Я не спеша потягивал местный густой стаут, глядя как Шурик с Тохой рассказывают друг другу какие-то истории из уличной жизни времен студенчества и хохочут. Ник, с которым они в тот день "соображали на троих", уже осоловел от водки и водил мутными глазами от одного хохочущего друга у другому, явно не успевая за разговором. Но не забывал хохотать вместе с ними. От этого зрелища я тоже смеялся, чувствуя в груди щекочущее тепло, от которого на глаза наворачивались слезы.

Я любил их больше, чем кого бы то ни было на свете. Я отдал бы все, что у меня есть, лишь бы они были всегда вот такими: близкими, хохочущими, беззаботными.

Бойтесь своих желаний, так ведь говорят?

Постепенно, от воспоминаний о студенческих годах мы перешли к воспоминаниям о детстве, любимых местах и играх. Ник вдруг сказал, что землю старого лагеря кто-то купил и теперь там, скорее всего, будут что-то строить. Традиционно повздыхав на тему "куда уходит детство", мы начали вспоминать многочисленные игры, которые когда-то устраивали среди полуразрушенных строений.

И вот тут всплыл эпизод, о котором я, как ни странно, не помнил почти ничего.

— Да ладно тебе, — озадаченно уставился на меня Тоха. — Это, вообще-то, твоя идея и была. Ты ж сам нам про Последнего Почтальона рассказал.

— И весь ритуал этот описал, — поддакнул Ник. — У меня потом неделю палец болел, Попрыгунчик тыкал от души.

— Да ты просто неженка был. Хотя, почему был? — хмыкнул Шурка. — Нет, серьезно не помнишь?

— Почти ничего, — признался я. — Расскажите.

И они рассказали мне о, наверное, одной из первых придуманных мной историй. Я попытаюсь рассказать ее так, как понял, потому что сам я и правда почти не помню, как придумывал её. Это было, пожалуй, самое начало нашей дружбы, когда мы выяснили, что четверка — это очень удобное число для игр, и решили всегда держаться вместе. Уж не знаю, что творилось в наших детских головах, но мы решили дать клятву, совершить какой-нибудь обряд или что-то в этом роде. Сделать что-то, что связало бы нас навсегда. Только вот никаких обрядов сильнее обычной клятвы мы тогда не знали, а клятва показалась нам недостаточно весомым действием. И тогда, по их словам, я рассказал им о Последнем Почтальоне.

Дело в том, что в руинах старого детского лагеря в пригороде, где мы часто играли в войнушку, прятки, охотников за привидениями, и черт знает во что еще, возле одного из полуразрушенных деревянных корпусов стояла на невысоком постаменте старая статуя. Время и вандалы не пощадили ее, понять, кого она изображала в свои лучшие годы было сложно. Это однозначно был мальчик или мужчина, одна рука сломана почти у плеча, вторая оторвана вместе с плечом, изломы щетинились кусками гнутой арматуры. Торс был покрыт трещинами и надломлен, кое-где в просветах так же были видны металлические стержни, на которых и держалась верхняя часть туловища. В какой позе стоял человек нам уже было не узнать, в наши дни фигура клонилась вперед и немного вбок.

От дома позади статуи даже в то время оставалась только пара стен. Скорее всего, это было одно из административных зданий лагеря, потому что на нем висел каким-то чудом сохранившийся почтовый ящик.

Видимо, эта картинка задержалась у меня в памяти после наших игр там, и я называл эту статую Последним Почтальоном. Это я помнил, а вот остальное…

Выяснилось, что я рассказал друзьям о способе выполнить одно желание. Нужно было написать его на листе бумаги, положить в конверт, запечатать измазанным в собственной крови пальцем и кинуть в тот почтовый ящик в последнюю минуту уходящих суток. То есть, почти в полночь. В заброшенном и полуразрушенном детском лагере, о котором, конечно же, гуляла пара-тройка страшилок. В месте, где мы сами, насмотревшись "Охотников за привидениями", бродили в поисках призраков и их следов. И, естественно, "находили".

Надо ли говорить, что такой вариант представлялся нам железобетонным способом навеки скрепить наше товарищество?

Раз дело касалось всех четверых, поведал им я, значит и запечатать конверт нужно будет каждому из нас, и в лагерь ночью идти всем вместе. По прошествии лет я даже подивился разумности такой механики моего выдуманного чуда. Это исключало воздействие желаний на посторонних. Например, загадать, чтоб с тобой начала дружить какая-то девочка было невозможно, ведь довольно трудно будет убедить ее запечатывать своей кровью конверт и идти ночью с тобой в развалины, не вызвав, мягко говоря, некоторых подозрений.

Но еще больше меня поразил способ воплощения загаданного в жизнь.

Если бы кто-то из нас, к примеру, захотел себе велосипед, написал это в письме и должным образом выполнил все необходимые действия, то он уехал бы домой на велосипеде, но так никогда и не узнал бы о том, что его желание исполнено. Ведь этот велосипед, по его мнению, был бы куплен ему родителями два года назад по очень выгодной цене через знакомого. Или этот велосипед вытащил бы из гаража, отремонтировал и вручил ему отец в начале лета. Проще говоря, желание изменило бы не только будущее загадавшего, но и прошлое, создав что-то вроде параллельного потока жизни, в котором велосипед у него и так был, и ничего такого он в письме Последнему Почтальону не писал. Он даже толком не помнил бы, что там в этом письме, да и какая разница, ведь чудес-то не бывает.

Работая, такая магия парадоксальным образом скрывала сам факт своего существования.

Больше того, если бы бросивший письмо решил все же проверить, что же он в нем написал, если бы он вынул письмо из ящика и сломал печать крови, то он обнаружил бы там свою просьбу о велосипеде. Но вот беда, чудес не бывает. Конечно же, никакого велосипеда это письмо ему не принесло бы. Он ушел бы из лагеря пешком, даже не зная, что приехал туда на велике. Параллельный поток жизни, словно отпущенная тетива, вернулся бы обратно в естественное положение сразу после разрушения печати, исключив из прошлого и будущего бедняги все намеки на велосипед.

Чудес не бывает.

— И вы хотите сказать, что я придумал это в… Сколько нам было? Семь? Девять? — недоверчиво спросил я.

— Где-то так, — прикинул Тоха. — Нет, ну ты это все конечно не так рассказывал, по-своему, но я это так уяснил.

— Да, я тоже так понял, — поддакнул Ник.

— И мы это сделали? — в моей голове брезжили смутные воспоминания, но в единую картину складываться не хотели.

— Ага, поперлись туда ночью, кололи пальцы и запечатывали конверт. Кинули в ящик, — уверенно поведал Шурик. — Ты еще какое-то заклинание читал. А потом мы все чесанули оттуда, как ужаленные, и ты ногу сломал.

— Нет, ломал он потом, — возразил Тоха. — В тот раз только растяжение было, я точно помню.

— И что мы написали? — мне не очень хотелось перебирать долгую историю моих переломов.

— Сейчас как узнаешь? — Ник пожал плечами. — Что-то в духе "один за всех и все за одного", наверное. Да и какая разница, главное, что сработало.

Мы с улыбкой переглянулись.

Традиционная стопка "за дружбу" была опрокинута последней, и все засобирались по домам. Тоха предлагал всех развезти, Шурка охотно присел ему на хвост, но я отказался, сославшись на то, что мне полезно разрабатывать ногу. Ник тоже заявил, что пройдется со мной до остановки, ему хотелось выветрить часть хмеля из головы, прежде чем ехать к семье. Я не особенно волновался насчет Тохи с Шуриком, Антон мог уверенно и аккуратно вести машину даже после втрое большей дозы алкоголя. Так что, обнявшись напоследок у входа, мы разошлись.

До остановки мы с Ником шли не торопясь, он дышал воздухом, а я тайком морщился и сильнее обычного налегал на трость. Сломанное бедро ныло на погоду, и подарок друзей сегодня был и в правду необходимостью, а не пижонством.

Трость парни подарили мне около года назад, когда я еще лежал в больнице после очередного несчастного случая. Мне серьезно переломало ногу в аварии, врачи сулили хромоту до конца дней. Тогда-то Ник наткнулся на нее в одном антикварном магазине и, недолго думая, купил. Остальные, узнав о его инициативе, без споров скинулись, после чего они втроем преподнесли ее мне в больничной палате. Трость мне понравилась сразу же, по росту она подошла идеально, а круглое навершие удобно лежало в руке. Учитывая мою любовь к долгополым пальто, белым шарфам и прочей пижонско-викторианской атрибутике, трость должна была хорошо вписаться в мой писательский образ. Гравировка в виде ключа на верхней части навершия особенно грела душу, я ведь был, хоть и не особо известным, но все же писателем. В каком-то роде, открывал для читателей новые миры.

В тот вечер я так налегал на это навершие, что ключ должен был отчетливо отпечататься на моей ладони.

— Знаешь, а ведь ты придумал тогда жутковатую сказку, — вдруг задумчиво сказал Ник.

Я вопросительно глянул на него.

— Эта идея, что какая-то часть нашей жизни зависит только от бумажного конверта в ржавом почтовом ящике, где-то в руинах старого детского лагеря, — пояснил он. — Если вдуматься, это очень пугает. Он лежит там столько лет, клей на клапане давно высох и держится на честном слове. Снесут остатки стен бульдозером, разломают ящик гусеницами, порвется конверт — и из нашей жизни уйдет что-то очень важное. Исчезнет, будто и не было. Что-то, ради чего я тогда шел в ночной парк, подставлял под иглу палец. Боялся до усрачки, но шел и подставлял, я же помню.

— Но ведь ты даже не заметишь, — попытался утешить его я, чувствуя, как возвращается тревога. — Даже знать не будешь, что когда-то это имел. Все продумано, никаких сожалений.

— Да, — кивнул он и близоруко прищурился в сторону недалекой уже остановки. — Это, как раз, самое страшное. О, мой вроде, ну бывай, до связи. Береги себя, неудачник.

Мы наскоро обнялись, и он заспешил вперед, запрыгнул в двери автобуса, из которых лился теплый желтый свет, а я остался один на вечерней улице. Уже не пытаясь скрыть болезненной гримасы, я захромал домой, думая о странном эпизоде с Последним Почтальоном.

Должен признать, мне понравилась идея. Даже льстило, что я придумал это в столь раннем возрасте. В голове уже крутились возможные сюжеты с использованием подобной механики чудес. Разве что, мне не хватало баланса. Слишком просто это, расплатиться каплей крови и минутным страхом за желание, которое может изменить жизнь. Нет, думал я, нужно еще что-то. Натянутая тетива тянет назад, режет пальцы. Должно быть сопротивление, постоянное тяготение измененной реальности вернуться в обратно в естественное состояние.

Я не сразу догадался. У меня богатая фантазия, она увела меня далеко в сторону. Чтобы понять, мне понадобилось почти дойти до дома и споткнуться в темной арке двора, почувствовать, как боль пронзает бедро. Осознать, что эта боль со мной навсегда.

Расплата. Тетива режет пальцы.

Я стоял там, в темноте арки, опираясь на подаренную друзьями трость, и заново смотрел на свою жизнь. Каждый несчастный случай, каждое невезение, начиная с растяжения, о котором упомянул Тоха, и заканчивая разводом и судебными тяжбами. Хотя, почему заканчивая? Я привел их туда, я рассказал им что делать, я даже читал какое-то заклинание. Я натягивал тетиву.

И теперь держу ее. А она меня режет.

Я вытащил телефон и позвонил в такси. Заказ на поездку приняли без проблем, город понемногу рос и возле заброшенного лагеря уже давно строились дома. Уже в машине я вдруг понял, что все еще пьян. Как еще объяснить, что серьезный и взрослый мужчина, средней руки писатель в долгополом пальто с белым шарфом и пижонской тростью собирается сейчас, посреди наступившей уже ночи, идти в темные дебри старого разрушенного детского лагеря на окраине города? Приступом писательского безумия?

Но что-то гнало меня туда. Тревога, которая проснулась там, за столом, в окружении друзей, при одном только упоминании Последнего Почтальона. Досада, что наша дружба, прошедшая через года, оплачена ценой моей спокойной жизни. Страх, что уже завтра бульдозеры могут смешать обломки ржавого почтового ящика с кусками статуи и обломками стен, и я уже никогда не узнаю, что же было написано в письме. Что я потеряю…

Я стоял под последним фонарем, на краю асфальта. Позади желтел окнами чей-то частный дом, последний на этой улице, впереди уходила во тьму грунтовая дорога. С черного неба сеялась мелкая морось, оседая на плечах и рукавах крохотными круглыми капельками.

Не самая лучшая погода для пальто.

Колея вела во тьму, старый лагерь был неплохим местом для летних пикников и ролевых игр. Кажется, какое-то время там даже устраивали лазертаг. Там темнота и разросшиеся травы, и кусты, полусгнившие стены развалившихся строений и бугристые тропинки, вспоротые корнями деревьев, сырая земля и промоины от весенних ручьев, засыпанные осенними листьями.

Не самая лучшая местность для прогулок в легких ботинках. Особенно для хромого человека с тростью.

Для хромого неудачника, который может сломать ногу на ровном месте в ясный день.

Что мне вообще там нужно? Если даже позволить себе еще немного поддаться пьяному безумию и буйной фантазии, если даже допустить, что вся моя несчастливая судьба — следствие того, что когда-то мы написали это письмо, зачем мне идти туда? Не проще ли просто оставить все как есть и дождаться, пока гусеницы бульдозеров уничтожат печати, держащие натянутую тетиву этой реальности? И тогда однажды утром я проснусь здоровым, без проклятой боли, без страха перед будущим, без единого намека на переломы, разводы, суды и…

Я отдал бы все, что у меня есть? Ради того, чтоб они были всегда вот такими: близкими, хохочущими, беззаботными?

За Тоху, который без нас наверняка кончил бы плохо, связавшись с гораздо более дурной компанией. Не раз все к этому и шло, но были мы, и он возвращался к нам.

За Шурку, который однажды едва не влип в серьезные неприятности и непременно сел бы за чужую вину, если бы не своевременная поддержка и связи Тохи, и деньги моего первого серьезного гонорара.

За Ника, который вырос бы забитым и безынициативным очкариком, если бы не наша четверка, которую знали и уважали. Может быть, он никогда не научился бы играть на гитаре, не стал диджеем на радио. И, наверное, не сделал бы счастливой одну безвестную разведенку с детьми.

А я проснусь здоровым и беззаботным, и из моей жизни исчезнут наши детские игры в старом лагере, футбол и шахматы, драки и победы, помощь и поддержка. Наши ежегодные встречи.

Пальцы на трости заломило от той силы, с которой они стискивали навершие. На поднятой ладони в свете фонаря отчетливо проступал оттиск ключа.

Ключ может открыть замок. Ключ может закрыть.

И я вдруг понял, что сделал выбор еще там за столом, когда Ник впервые упомянул Последнего Почтальона. И этот выбор привел меня сюда, ведь для того, чтобы отказаться от написанного в письме желания, достаточно было не делать ничего. Просто ждать, пока гусеницы строительной техники перемешают старую бумагу с ржавыми кусками металла и гнилыми щепками.

Осознав это, я облегченно вздохнул, и шагнул в темноту.

И будто окунулся в прошлое, снова превратившись в мальчишку.

Темнота ожила, наполняясь шорохами и шелестом, боковое зрение ловило неясные тени в кустах и чернеющих провалах окон. Скудный свет фонаря пробивался сквозь почти голые ветви разросшихся деревьев желтоватыми брызгами, скудно освещая колею, которая убегала во мрак. Трость проваливалась в мягкую землю, не давая надежной опоры, бедро начало болеть сильнее. Чем дальше уходил я от источника света, тем глубже погружался в странное, почти безумное состояние, которое не оставляло сомнений в реальности парадоксального, волшебства. Тайного волшебства, которое исподволь перекраивало жизни.

Когда свет фонаря превратился в смутные брызги среди осенних ветвей, я включил фонарик на телефоне. Мертвый электрический свет украл последние крохи цветов, которыми еще мог похвастаться поздний ноябрь. Фонарик лишь углубил мрак вокруг и превратил местность в мистический калейдоскоп серого на сером и черного на черном, в живущий своей тайной жизнью театр теней.

В этом мрачном и зыбком мире жили детские страхи.

Где-то по левую руку оставался невидимый в высокой сухой траве и ночном мраке бетонный провал бассейна с вонючей лужей в самом глубоком месте, у дальнего края. Там, под липкой зеленой ряской, среди обломков досок и кирпичей обитал Утонувший Мальчик. Ему было одиноко, и он всегда ждал тех, кто согласится поплавать с ним в изумрудной бездонной глубине его лужи. Оттуда, из темноты, раздался всплеск и тихие шлепки, еле слышные за шорохом ветвей над головой и листьев под ногами.

Я крепче стиснул навершие трости и прошел мимо, стараясь не светить в ту сторону.

Справа, словно костяк выброшенного на берег морского животного, чернел остов одного из деревянных корпусов, может быть, детские спальни. Крыша провалилась вовнутрь, остатки гнилых деревянных стен слепо пялились во тьму пустыми бельмами окон. Там был дом Кукольницы, потерявшейся девочки, которая любила куклы. В этом доме всегда было много сломанных пластмассовых кукол, их оторванных ручек и ножек, потрескавшихся голов с редкими грязными волосиками и пустыми глазницами. Наверное, Кукольница пыталась собрать себе новое тело, взамен утерянного. Но не могла, и ломала их.

Я прошел мимо, не обращая внимания на хруст гнилого дерева и игру теней в окнах, черных на черном.

Ветер усилился, последние упрямые листья на ветках деревьев и кустарника наполняли воздух потрескивающим шорохом, их павшие товарищи под ногами шелестели и шуршали, звуки сливались в единый шепчущий гул, в котором мне начинали чудиться слова.

Я никогда не прошел бы здесь один, ни тогда, ни сейчас. Но я никогда не был один.

Ни тогда, ни сейчас.

Последний Почтальон обветшал еще больше с тех пор, как я видел его в последний раз. Торс и бедра потеряли изрядное количество бетона, металлические стержни выгнуло дугами, он теперь словно кланялся в пояс чему-то во тьме. В резком электрическом свете была отчетливо видна каждая его трещинка, каждая крохотная чешуйка покрывших его лишайников. И остатки стен позади него. Точнее, одинокий кусок полусгнившей стены, в котором угадывалась часть дверного косяка с одной стороны и половина оконного проема с другой. И почти неразличимый на фоне стены ржавый почтовый ящик.

Я подошел к нему и попробовал приподнять металлическую шторку, которая закрывала щель для писем, но она приржавела намертво. Не найдя ни дверцы, ни окошечка, которое можно было бы открыть я на миг впал в замешательство и почти очнулся от своего полубредового состояния, почти вынырнул из страшной сказки, что окружала меня. Почти засомневался в адекватности своего поведения. Ведь бумажный конверт не мог пролежать так долго в обычном железном ящике, он давно сгнил, стал трухой и грязью на его дне. Какое безумие привело меня сюда в холодной ноябрьской ночи?

Но, когда я озирался вокруг в легком недоумении, моя нога попала в невидимую в темноте ямку. Пошатнувшись, я инстинктивно оперся на трость и пред глазами, словно свежая фотография, всплыло воспоминание о залитой теплым фонарным светом ладони с отпечатком ключа на коже. И все встало на свои места.

Ключ может закрыть замок.

А может открыть.

Ржавая стенка почтового ящика сдалась с первого же удара, тяжелое навершие вмяло, вбило ее внутрь, словно мокрый картон. Металл рассыпался под пальцами, оставив чернильно-черную дыру, в которую можно было просунуть руку.

И, Господи, он был там. Ломкий бумажный конверт, сухой и хрупкий, словно трупик бабочки, много лет пролежавший на пыльном подоконнике. Как писатель, я бы очень хотел написать, что я извлек его на свет, но освобождая руки я убрал телефон в карман пальто. Была ночь, и я извлек его во тьму из более глубокой тьмы, в которой он лежал.

Позднее я понял, что некоторым вещам должно оставаться во тьме. Что неведение намного безопаснее, чем точное знание. Что этот конверт был в полной безопасности, и почтовый ящик висел бы еще очень долго, благодаря счастливым стечениям обстоятельств. До тех пор, кажется мне, пока последний из оставивших на нем свою кровь не ушел бы из жизни, тем самым запечатав свершившееся волшебство навеки.

Но в тот миг я не знал ничего из этого, и единственное, что пришло в мою голову — слова заклинания, которым я пробуждал тайную магию в те далекие дни. Слова, которые шептали мне листья и ветви ночных деревьев.

Глядя на конверт в руке, еле заметный прямоугольный абрис во мраке, я негромко произнес их.

Спит навеки лагерь мертвый,

Травы дики, камни стерты.

На руинах мрак и тишь.

Только ты один не спишь.

Где-то на грани видимости снова замаячили тени, послышался всплеск со стороны недалекого бассейна, словно кто-то торопливо нырнул в зловонную лужу у подножия дальнего бетонного бортика. Я стоял в темноте и вполголоса строчку за строчкой повторял слова детского заклинания.

Твое время не настало,

И ты ждешь, клонясь устало.

Ждешь, когда придет твой сон.

Ты — Последний Почтальон.

Ветер вновь растревожил голые ветви деревьев и кустов вокруг, затерялись в шелестящем шёпоте чьи-то шаги возле разрушенного деревянного корпуса, где валялись в беспорядке обломки кукол.

В темноте услышав нас,

Знай, теперь пришел твой час.

Вот последний твой конверт.

Нам — надежда, тебе — смерть.

И ударил в уши тот звук, от которого когда-то перепуганные мальчишки бросились бежать сквозь ночные заросли мимо страшных руин.

Скрип ржавого металла и похрустывание влажного бетона.

Я стремительно развернулся к Последнему Почтальону, уверенный, что он уже сошел со своего пьедестала и идет ко мне, чтобы наказать за прерванный сон. Разорвать мне грудь гнутыми крючьями арматуры, что осталась от его рук, вырвать конверт из мертвых пальцев и вернуть туда, откуда я посмел его извлечь. Может быть, в надежде на возвращение потерянного покоя, а может потому, что некоторым вещам стоит оставаться во тьме.

Здоровая нога запнулась за что-то, бедро пронзило болью, и я рухнул на спину, в сырую пожухлую траву, глупо размахивая тростью в темноте, пытаясь отразить невидимую атаку. Но прошла минута, другая, а звук не повторялся, и не слышно было ни плесков, ни шагов, да и шорох листьев и ветвей больше не пытался нашептывать мне слова детского стишка. Я расслабленно вытянулся на неожиданно мягкой подстилке из увядших листьев и стеблей, вспоминая как мы бежали тогда от этого звука.

Бежали, выкатив глаза от ужаса и проклиная в своих трепещущих маленьких сердцах тот миг, когда придумали все это и решили прийти сюда, чтобы обменять свои надежды на чей-то покой. Бежали потому, что в темноте на миг почувствовали рядом с собой присутствие кого-то еще, кого-то чужого, чуждого, разбуженного и призванного сюда нашим странным ритуалом. Бежал отважный Тоха, ловко отыскивая дорогу в зарослях и методично выводя нас самым удобным путем, бежал до смерти перепуганный Ник, хрустя ветками и по-заячьи попискивая, бежал отчаянный Шурка, но бежал последним, прикрывая тыл. И бежал я, следом за Ником, бежал, пока с воплем не растянулся на земле, угодив ногой в невидимую в темноте яму.

И тогда они вернулись.

Отважный Тоха, отчаянный Шурка и даже до смерти перепуганный Ник. Вернулись за мной.

Вставать было трудно, и тогда, и сейчас, но тогда рядом были они, а теперь была трость. Я поднимался, точно зная, что даже если Последний Почтальон будет стоять передо мной, склонившись в жутком неестественном поклоне, я не отдам ему конверт. Ни ему, ни Богу, ни дьяволу я не позволю отобрать у меня этот конверт.

Я хочу быть уверен, что никто и никогда его не откроет.

Последний Почтальон, конечно же, никуда не делся со своего извечного места, чтобы требовать конверт, судорожно заломленный в онемевших мальцах. Просто уставший от времени, сырости и влажности памятник выбрал именно этот момент, чтобы еще немного просесть, склониться еще ниже, теперь опустив бетонную голову почти до колен.

Я осторожно, словно взведенную мину, убрал конверт во внутренний карман пальто и устало захромал к далекому, еле заметному отсюда свету фонаря.

Сейчас, когда я пишу эти строки, он лежит передо мной. Потемневший, ломкий от времени и сырости конверт с рассохшимся клапаном, который держится лишь на маленьких бурых отпечатках детских пальчиков, что скрепили его надежнее сургучных печатей. Я думал, мне потребуется вся моя самоотверженность, чтоб раз за разом бороться с соблазном. После каждого несчастного случая, после каждого перелома и тяжелой болезни запрещать себе даже думать о том, чтобы прервать бесконечную черную полосу своей жизни, спустить тетиву и вздохнуть свободно в той реальности, где ничто не держит нас вместе. Я думал, мне будет трудно хранить наш союз, но это оказалось до смешного просто.

Давно ушел из жизни отважный Тоха, ушел тихо, во сне, от сердечного приступа.

Унесла жизнь отчаянного Шурика тяжелая болезнь.

Это не волшебство, просто судьба.

Только мы с Ником, два старика-разбойника, нет-нет, да собираемся вспомнить былое и помянуть ушедших товарищей. Но и в его глазах я вижу усталость. Жизнь прожита, и это, несмотря ни на что, была хорошая жизнь.

Сегодня я узнал, что болен, и эта болезнь обещает превратить последние годы моей жизни в полный муки ад. Натянутая тетива напоследок режет до крови, до кости. Но я уверен, если мне хватит сил не открывать конверт, то Ник уйдет первым из нас двоих, так должно быть.

И мне хватит сил.

Потому, что я хочу, чтоб Ник до последнего мига помнил своих друзей, которые были рядом с ним всю жизнь. Помнил наши игры и победы, драки и посиделки. Помнил нас.

Потому, что Ник своим уходом навеки запечатает свершившееся волшебство.

Потому, что я единственный, кто знает, что написано в письме, и мне не нужно открывать его, чтоб проверить свое знание.

Потому, что я — единственный — не смогу прочесть это письмо, даже если открою конверт.

Потому, что даже полная боли и разочарований жизнь дорога мне, ведь в ней были Тоха, Шурка и Ник.

Потому, что отпечатки детских пальчиков на старом конверте, который лежит передо мной…