О романе Максима Кантора «Учебник рисования»
Илья Смирнов: « Учебник рисования» - нелицеприятная панорама российской действительности (с эпизодическими вылазками в зарубежье, по маршрутам вывоза денег) от Горбачёва до приблизительно 2005 года: Ходорковский уже в тюрьме, но Берлускони ещё… хотел сказать «ещё нет», но имел в виду, что он ещё во главе Италии. В центре внимания автора его родная епархия - изобразительное искусство. Как оно реформировалось из живописи и ваяния сначала в «бессмысленные…квадраты, чёрточки, кляксы и загогулины», а потом… позвольте, процитирую: «рыночная цена колебалась в зависимости от цвета фекалий, месяца и дня их изготовления, консистенции, ингредиентов, что были употреблены мастером в пищу… Специально маркированные этикетки удостоверяли подлинность содержимого и предостерегали от подделок». В соседней галерее - акт скотоложества с хорьком. Почему с хорьком мужского пола, а не с более подходящими анатомически козой или овцой? О, это культурологическая проблема не для среднего ума, тут « имплантирован дискурс нетождественной себе субстанции во внеположенный объект» . Итак, перед нами уважаемые искусствоведы, сочинители заумных этикеток сами понимаете, на что, во главе с министром культуры по фамилии Ситный. А далее в события втягиваются как простые работяги и пенсионеры, из этой среды, снизу – практически все положительные, некоторые так просто героические персонажи романа, а с другой стороны, сверху - звёзды экономики и политики, кто под собственным именем, кто под псевдонимом. Цеховая беда художников становится частным случаем большой социально-экономической закономерности. « Искусственное банкротство – потом приватизация – продажа по частям – перевод денег в офшорные компании» .
Марина Тимашева: Вот на псевдонимах давайте остановимся. Гриша Гузкин, штампующий карикатуры на пионеров, когда этих несчастных пионеров уже в помине нет, – тут догадаться не трудно. Художник по хорькам по фамилии Сыч – тоже узнаваем, хотя прототип, вроде, предпочитал собачек. У олигарха Дупеля биография Ходорковского. Фонд «Открытое общество» образцово прозрачный. В интернете началась игра в «маска, я тебя знаю», но застопорилась, потому что не всё поддавалось опознанию, например, журналистки Роза Кранц и Голда Стерн. Кто такие?
Илья Смирнов: Кантор разъясняет, но я лучше процитирую Евангелие от Марка: «И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много». Имя им легион, потому что их много. Неповторима личность созидателя, Микеланджело. Инсталляторы и офшорные реформаторы взаимозаменяемы. «У гигантской амёбы нет ни структуры, ни хребта, ни лица». Кстати, нет и профессиональной специфики. Какая специфика в отсутствии профессии? Во всех сколько-нибудь, извините за неологизм, «культуроёмких» отраслях - одно и то же. Пока министерство культуры оплачивало из бюджета то, что описывает Кантор, министерство образования освобождало детишек от «избыточной» математики и переводило гуманитарные (!) предметы на Единое Гэ, то есть на тесты. Причём конкретные министры (кстати, об именах и лицах) поначалу, сразу после назначения, ещё проявляли нормальную реакцию, высказывали от своего человеческого имени что-то неодобрительное про «откаты», про ЕГЭ, про торговлю дипломами, а потом втягивались в легион. Становились его неразличимой частью. И методики одни и те же. Их хорошо показывает Кантор: «Чтобы понизить значение основных акций, следует дополнительно выпустить ещё тысячи… подобная эмиссия была произведена в интеллектуальном мире. Было введено в оборот огромное количество продукта, который назвали новым искусством, новой философией. Этот продукт – с принципиально нивелированным качеством – просто затопил своим количеством искусство старого образца, подобно тому, как партийцы сталинского призыва задавили немногочисленную ленинскую гвардию».
Марина Тимашева: В романе выставки мусора идейно окормляет критик с говорящей фамилией Шайзенштайн, но в знакомом мне театральном мире действуют его неотличимые двойники. Повторяют практически слово в слово ахинею о том, что искусство лежит по ту сторону морали. Получается у Кантора не сатира, а строгий реализм.
Илья Смирнов: Голда Стерн и Ко подсчитывают жертв тоталитарного режима: кто больше? «что же, сто миллионов погибло? А вообще-то сколько в России народа? Если сто миллионов вычесть, останется сколько?». Это сатира, да? А вот интервью реального режиссера Льва Додина газете «Известия» (17.03.2006): «В период сталинизма в нашей стране было убито сто миллионов».
Марина Тимашева: Но в других эпизодах реализм Кантора ближе к магическому, например, история хорька, который из жертвы гомозоофилов вырос в телеведущего и депутата. Привет от Гоголя. Или образ старухи по имени « Герилья», которая является в интерьерах дорогих евроремонтов, нагоняя на обитателей ужас. Кстати, и от обоих главных злодеев попахивает чертовщиной, чего стоит трость с набалдашником - головой пуделя - в руках финансиста Оскара Штрассера. А вообще жанровая неразбериха, избыточность, недоработка отдельных сюжетных линий – очевидные недостатки романа, в них как раз и отразилась несимпатичная автору эпоха, а нам в который раз приходится сетовать на отсутствие такого пережитка тоталитаризма, как редактор. Это художественные претензии. А как с историческими?
Илья Смирнов: Пожалуй, с Ивана Антоновича Ефремова не было в русской литературе такой насыщенности текста столкновениями идей, и споры героев, как правило, даже интереснее, чем приключения, которые, как Вы верно заметили, часто кажутся недоработанными, хотя замысел у каждого на отдельный роман. Например, трагическая судьба Струева – человека, который не умел бояться, при Советской власти, именно назло ей, занялся авангардом, а потом начал осознавать, что просроченный нонконформизм превратился в лакейское ремесло, и снова решил идти наперекор. Но в книге есть ещё одна составляющая – учебник рисования в буквальном значении слова. Вставные маленькие лекции о том, как работает художник. От технологии: холст, грунт – к тому высшему, ради чего существует искусство. «Чтобы собрать воедино разнесённые во времени и по величине фрагменты бытия…Художник пишет ради того, что он любит». И эти вставки принципиально важны. Ведь сейчас хватает обличительной литературы. А если учесть, что Гексогена Проханова и Баяна Ширянова тиражируют одни и те же издательства, и партию «Родина» создавал «актуальный галерист», то получается смертельная схватка двух рук одного хозяина. А иногда читаешь тоже, вроде бы, «про жизнь», но с гаденькой ухмылочкой в каждом абзаце: мол, вы же думайте, что я это всерьёз, что я переживаю за этих насекомых. На жаргоне Розы Кранц и Голды Стерн - «постмодернистская ирония». «И начальство благосклонно щурилось на своих шутов…». Максим Кантор, которому вообще-то в чувстве юмора не откажешь, о серьёзных вещах высказывается серьёзно, а нравственную позицию задают как раз лекции о живописи – это позиция нормального трудящегося человека, который знает и любит своё дело и старается «победить ложь работой».
А претензий исторических - хватает. Например, в начале так переставлены местами события 80-х и 90-х, что я в раздражении чуть не бросил книгу. Вообще размашистые обобщения, стрижка разных эпох под одну гребёнку или вставной эпизод из истории гражданской войны в Испании, выполненный в той же манере, что и аферы с поддельным Малевичем – мне это не нравится. Историческая истина конкретна, эпохи так же различимы, как авторские манеры старых мастеров живописи, а трагедия Испанской республики – именно трагедия, а не фарс.
Марина Тимашева: Опять получается жанровая неразбериха.
Илья Смирнов: Да. И терминологическая. «Интеллигенция», «демократия», «прогресс» – слова с ускользающим смыслом, ими надо пользоваться осторожно. Кантор временами оговаривает, что интеллигенция не всякая, а «компрадорская», а то забывает, и получается, что честные труженики в театре города Владимира должны отвечать за столичных лизоблюдов. Нападки на «интеллигенцию» вообще могут понравиться тем, кто навязывает России сборник «Вехи» в качестве источника вечной мудрости. Или вот в романе сказано от автора, что классовая теория сегодня не работает, потому что «система усложнилась», «внутри каждого класса произошла стратификация». А я по секрету замечу, что и в Средние века правящий класс был устроен сложно - запутаешься, вплоть до такой экзотики, как похолопившиеся дворяне или послужильцы, откуда, например, Григорий Отрепьев, Иван Болотников. Но ведь социальной структуры (феодалы сверху, крестьяне снизу) это не отменяет. В данном случае Кантор просто некритически воспроизвёл штампы из учебников социологии, которые заслуживают доверия не больше, чем статьи культурологов.
Марина Тимашева: Понятно, что человек не в силах объять необъятное. Все отрасли знания.
Илья Смирнов: Да, но в других местах я испытываю эстетическое удовольствие от того, как художник Максим Кантор чётко формулирует научные представления об обществе. «Человек есть не что иное, как совокупность других людей – их знаний, их опыта, их привычек и страхов». «Чтобы себя выражать, требуется для начала себя иметь… Нельзя выразить пустоту…, невежество,… моральное ничтожество». «Деньги и власть – одно и то же, - сказал Струев». Или вот описание Москвы, с которым я, коренной москвич, с горечью и болью за свой город – но вынужден согласиться. Двухтомник Кантора не только перевесил все толстые журналы и литературные премии, но может заменить вузовские учебники по экономике, социологии, новейшей истории. Вы думаете, я шучу? Ну, вот вам важнейшая экономическая категория – откат. «Задумывает Поставец проект, культурные чиновники дают согласие, шлют рекомендации директорам музеев, министерство выделяет из бюджета сумму на реализацию концепции, запрашивает деньги у зарубежных партнеров – в эти деньги (иностранные и бюджетные) заложен так называемый «откат». И подробно – как он взимается. Недавно мы с вами обсуждали учебник по экономике культуры, и там вы не найдёте такого серьёзного, квалифицированного анализа этого финансового механизма, а как без него понять российскую культуру последних десятилетий?
Марина Тимашева: Непонятно и другое: как эту книгу пропустили. Я имею в виду не факт напечатания чего-то на бумаге, а то, что книга откровенно противостоящая «гигантской амёбе», допущена этой амёбой на прилавки общедоступных книжных магазинов. Может быть, в надежде на то, что объем двухтомника и соответствующая цена отпугнет простых читателей. Купит роман тот самый « бомонд», который в нём изображен. Прошу прощения, если вторгнусь в Вашу епархию, но есть и в самом тексте кое-что, для « бомонда» приемлемое. Например, антипутинские высказывания. Или то, что с момента своего падения олигарх Дупель (Ходорковский) выглядит уже не как один из « легиона» безликих. Его становится жалко.
Илья Смирнов: Совершенно верно. Отвергая политику последних 20 лет, автор не всегда проводит различие между правлениями (что, с моей точки зрения, не исторично и даже не живописно) и политическими программами. «…Единственное, что оставалось делать России и русским, это найти в себе силы преданно полюбить победителей. Разница в концепциях двух либеральных партий состояла в следующем. Партия прорыва предполагала… немедленный альянс с Америкой на любых условиях… Программа была свободолюбивой и отличалась радикальностью в отношении уничтожения России как самостоятельного существа в географии и истории… Единая партия Отечества предлагала программу государственную… Договориться с новой империей о вхождении в неё России на разумных основаниях. Зачем вам лезть в наши топи и чащобы, говорила эта партия новым хозяевам, для чего вам мёрзнуть в нашей Сибири и мокнуть под дождём? Условия в нашей стране мерзкие, не марайте ручек, не студите ножек, на то есть мы, ваши наместники…». А вот перемена тона в отношении Дупеля, вождя первой из перечисленных партий - здесь Кантор продолжает традицию русской классики. Христианский подход: сочувствовать тому, кто страдает, хотя бы и поделом.
Ну, можно ещё наскрести в романе примеры поспешного, некорректного изложения исторических сюжетов, подать их таким образом, что автор, дескать, уравнивает коммунизм с нацизмом, Советский Союз с гитлеровской Германией. Можно надёргать таких цитат. Я их не стану приводить, потому что, на мой взгляд, они не отражают позиции автора, в других местах он высказывает противоположные суждения, и они как раз очень хорошо вписываются в сюжетные линии и в распределение авторских симпатий – антипатий к персонажам.
А вообще новейшая история – открытая система. Перспективы не сводятся в две программы, изложенные чуть выше. И империи не вечны. Кстати, нередко их хоронят их же наместники. Ну, а платья голого короля не греют. Медицинский факт.
Марина Тимашева: Тогда первый шаг к выздоровлению – честная диагностика, и нельзя не порадоваться появлению в книжных магазинах романа, с которым не обязательно во всём соглашаться, но над которым можно размышлять. Кстати, в нем еще очень интересны рассуждения автора о том, как изменения, происходящие в изобразительном искусстве, указывают, если не определяют, те перемены, которые вскоре станут происходить в общественной жизни.