Приключения бравого солдата Швейка в русском плену. Карел Ванек.

В русских лагерях пленные видели фотографии домов, о которых им никогда и не мечта-лось, а внизу была надпись: "Дом австрийских пленных в Омске или Томске". Получались фотографии огромных прекрасных кухонь с чудовищными котлами, с огромными кусками мяса, с поварами в белых фартуках и колпаках, Бог знает где сфотографированных - в каком-либо санатории или отеле, - а под этой фотографией стояла надпись: "Кухня военнопленных". Между тем, для пленных были выкопаны землянки, похожие на подвалы, где люди лежали на трехэтажных нарах друг над другом на голых досках и, спрыгивая вниз, погружались по колено в грязь; в этих помещениях (на человека не приходилось даже и полкубического метра воздуха) атмосфера была насыщена испарениями, охлаждавшимися внизу и разжижавшими почву. Обыкновенно барак строился на пятьсот человек. В нем стояло шесть кирпичных печей, но при сорокаградусном морозе в каждую печь бросали только по пять лопаток угля. На нижних нарах люди мерзли, а на верхних задыхались от вони. Миллионы всевозможных насекомых, начиная от таракана и кончая уховерткой, забивались в опилки, которыми были засыпаны дощатые стены. Было удивительно, что клопы, лезшие по полкам для хлеба, переносили запах нашатыря, которым приносившийся мерзлый хлеб пропитывался за полчаса совершенно, не задыхались и не падали. Никто никогда не знал, сколько в каком бараке находится пленных. Никогда никто не считал, сколько вообще людей в лагере. И возможно, что благодаря этому многие остались живы и не умерли с голоду, потому что если в бараке находилось триста человек, то говорили, что пятьсот, - на пятьсот человек давали еду, а насыщались ею всего только триста. Все слабые стороны русских властей пленные быстро узнавали и их использовали. Война завалила пленных, как камень стебель травы, и не допускала их дышать воздухом и видеть солнце.

Транспорт пленных, в котором находился Швейк со своими друзьями, направился в Омск. В нем было мало пленных, только что взятых на поле битвы, - большинство возвращались с работ от крестьян или после рытья окопов на русском фронте. И теперь, оборванные, босые, простудившиеся и больные, они ехали в Сибирь отдохнуть или умереть. Вся Австро-Венгрия была представлена в одном вагоне. Люди разных национальностей, не смогшие еще полгода тому назад о чем-либо договориться, теперь говорили друг с другом на странном языке, созданном из всех слов, значение которых было одинаково на всех языках. Больше всего ругались. Вагон был насыщен виртуозными ругательствами, произносившимися по-чешски, по-венгерски, по-немецки, по-итальянски и по-сербски. Было очевидно, что здесь господствовало удивительное единодушие и солидарность, которых недоставало Австрии. Поезд бежал по линии, как Ноев ковчег по поверхности вод во время потопа. Тем, кто сидел в ковчеге, казалось, что вода спадает, что опять приближаются дни счастья и блаженства, так как на каждой станции к ним летят навстречу голуби с зеленой веткой, сиречь бабы с чашками, наполненными вареными яйцами, свиными котлетами и зайцами, за цены, которые падали с каждым километром продвижения вперед. А поэтому, когда уже на шестой день они проехали Волгу, Урал и на одной из станций Швейк вернулся с кипятком, он пылал от радости и, смотря на север, радостно говорил: - Если мы проездим еще месяц, то нам будут платить за то, чтобы мы ели. Смотрите, ребята, ведь это я купил за пятнадцать копеек! - И он им показал двух огромных зайцев, завернутых в три номера "Русского слова". - Как только доедем, Марек, скажи мне. Я напишу открытку Балуну, чтобы он ехал сюда, - тут он может дешево нажраться. Морозило так, что кости хрустели. На вокзалах пленные воровали уголь, березовые поленья, и печки, стоявшие посреди вагона, никогда не гасли. На верхних нарах все раздевались донага, а на нижних кричали: - Подложите, мерзнем! И если кто из обитателей потолка заявлял, что в вагоне адская жара, то голос снизу говорил: - Так пойди попробуй сам ляг вниз, а меня пусти туда. Посмотрим, что ты заноешь. В это время были сделаны новые, весьма важные открытия. Было замечено, что вошь, если подержать рубашку над раскаленной печью, вылезает из швов и падает без оглядки. С тех пор печь была превращена и днем и ночью в крематорий для многоногих жертв человеческой жестокости. В Кургане три раза дали лапшу, приготовленную для какого-то транспорта русских солдат, который, несмотря на все ожидания, не пришел. Два раза лапша была съедена, но на третий раз за ней уже никому не хотелось идти, а выливать ее было жаль. Прежде чем надумали, что с ней делать, она замерзла и превратилась в лед. Этим самым проблема была решена. Лед вынимали из мисок и бежали за новым. Как только она замерзала, ее снова вынимали, и кто-нибудь из пленных вновь бежал наполнить миску. Через час перед вагоном образовался ряд мороженых кругов, и Швейк на вопросы о том, что с ней будут делать, отвечал: - Замораживаем. Поедем на Северный полюс. Заготовляем провиант. А когда к поезду прицепили паровоз, лед сложили в заднюю часть вагона под нары, и тот, кто в любое время хотел поесть лапши, отсекал себе кусок льда и разогревал его в чашке на печи, разгоняя тех, кто занимался палением вшей. Встреча не обещала им ничего хорошего. Ночью паровоз их затащил на запасный путь, а на другой день, приблизительно в шесть часов утра, русские солдаты выгнали их на трескучий мороз, и часов в девять, когда офицер, который должен был их принять, не пришел, их снова загнали в вагоны. К полудню приехали сани, из которых вылез толстый, румяный офицер в тяжелой шубе и сейчас же, показывая на крестьян, ехавших на санях от вокзала, приказал: - Задержите их! Сгоняйте их сюда! Он поставил пленных по четыре, сосчитал, а затем, осматривая их ноги, обутые в сапоги без подметок или завернутые в онучи, сказал, обращаясь к крестьянам: - Ну, берите их, ребята, в сани, лагерь далеко, версты три будет, им и не дойти. Пленные набились в солому, и офицер, видя, что сани полны, послал солдат