Небольшие известные стихи советского поэта Ильи Сельвинского.
Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.
Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.
Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.
Что мне в озарении поэта, Если ты для быта создана - Ни к чему тебе, что в гулах где-то Горная дымится седина;
Что мне в сердцеведенье поэта, Что мне этот всемогущий лист, Если в лузу, как из пистолета, Бьет без промаха биллиардист?
Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий. Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!»
И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.
Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи.
И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.
Если вспрыгнет на плечи беда, Не какая-нибудь, а вот именно Вековая беда-борода, Позови меня, позови меня, Не стыдись ни себя, ни меня - Просто горе на радость выменяй, Растопи свой страх у огня!
Позови меня, позови меня, Позови меня, позови меня, А не смеешь шепнуть письму, Назови меня хоть по имени - Я дыханьем тебя обойму!
Позови меня, позови меня, Поз-зови меня.
Только хотел было снять часы — Чья-то шмара шипит: «Шестая». Я, понятно, хода. За тюк. За весы. А мильтонов — чертова стая!
Подняли хай: «Лови!», «Держи!» Елки зеленые: бегут напротив. А у меня, понимаешь ты, шанец жить, — Как петух недорезанный, сердце колотит.
Заскочил в тупик: ни в бок, ни черта. Вжался в закрытый сарай я. Вынул горячий от живота Пятизарядный шпайер:
— Нну-ну! Умирать так будем умирать. В компании-таки да веселее, — Но толпа как поперла в стороны, в мрак И построилась в целую аллею.
И я себе прошел, как какой-нибудь ферть, Скинул джонку и подмигнул с глазом: «Вам сегодня не везло, мадамочка смерть? Адью до следующего раза!»
В сердце твоем оголтелый дятел Не для меня долбит о любви. Кто я, в сущности? Так. Приятель. Но есть права у меня и свои.
Бывает любовь безысходнее круга — Полубезумье такая любовь. Бывает — голубка станет подругой, Лишь приголубь ее голубок,
Лишь подманить воркованием губы, Мехом дыханья окутать ее, Грянуть ей в сердце — прямо и грубо — Жаркое сердцебиенье свое.
Но есть на свете такая дружба, Такое чувство есть на земле, Когда воркованье просто не нужно, Как рукопожатье в своей семье,
Когда не нужны ни встречи, ни письма, Но вечно глаза твои видят глаза, Как если б средь тонких струн организма Новый какой-то нерв завелся.
И знаешь: что б ни случилось с тобою, Какие б ни прокляли голоса — Тебя с искалеченною судьбою Те же теплые встретят глаза.
И встретят не так, как радушные люди, Но всей глубиною своей чистоты, Не потому, что ты абсолютен, А просто за то, что ты — это ты.
А в этих звуках столько безразличья, Такая трезвость мира за окном, Что кажется - немыслимо разлиться Моей тоске со всем ее огнем.
А ты мелькаешь в этом трезвом мире, Ты счастлива среди простых забот, Встаешь к семи, обедаешь в четыре - Олений зов тебя не позовет.
Но иногда, самой иконы строже, Ты взглянешь исподлобья в стороне - И на секунду жутко мне до дрожи: Не ты ль сама тоскуешь обо мне?
Но я не безликий мужчина. Очень прошу вас учесть: У меня, например, морщины, Слава те господи, есть;
Тени - то мягче, то резче. Впадина, угол, изгиб,- А тут от немыслимой ретуши В лице не видно ни зги.
Такой фальшивой открытки Приятелю не пошлешь. Но разве не так же в критике Встречается фотоложь?
Годами не вижу счастья, Как будто бы проклят роком! А мне иногда ненароком И правду сказать случается, А я человек с теплынью. Но критик, на руку шибкий, Ведет и ведет свою линию: "Ошибки, ошибки, ошибки. "
В стихах я решаю темы Не кистью, а мастихином, В статьях же выгляжу схемой Наперекор стихиям: Глаза отливают гравием, Промахов гул нестихаем. Не верьте моим фотографиям: Верьте моим стихам!
Те вон исчезают, но опять Возникают и роятся вроде, А ближайшие на развороте Дико скосоглазятся - и вспять!
И плывут, взмывая над бугром, Тропкою, намеченною строго; И несется тихомирный гром, Мощное потрескиванье, стрекот.
Словно тут средь беркутов и лис - Всех созвездий трепетней и чище - Этой ночью бурно завелись Непомерной силы светлячища.
На сухмень, на допотопный век, Высветляя линии тугие, Налетела добрая стихия, И стихия эта - Человек.
С тех пор прийти в себя не могу. Всё правильно, конечно, Но этим «ла» ты на каждом шагу Подчеркивала: «Я — женщина!»
Мы, помню, вместе шли тогда До самого вокзала, И ты без малейшей краски стыда Опять: «пошла», «сказала».
Идешь, с наивностью чистоты По-женски всё спрягая. И показалось мне, что ты — Как статуя — нагая.
Ты лепетала. Рядом шла. Смеялась и дышала. А я. я слышал только: «ла», «Аяла», «ала», «яла».
И я влюбился в глаголы твои, А с ними в косы, плечи! Как вы поймете без любви Всю прелесть русской речи?
Вот будущая мать. Ей восемнадцать. Девчонка! Но она в себе таит Историю всей жизни на земле.
Сначала пена океана Пузырится по-виногражьи в ней. Проходит месяц. (Миллионы лет!) Из пены этой в жабрах и хвосте Выплескивается морской конек, А из него рыбина. Хвост и жабры Затем растаяли. (Четвертый месяц.) На рыбе появился рыжий мех И руки. Их четыре. Шимпанзе Уютно подобрал их под себя И философски думает во сне, Быть может, о дальнейших превращеньях. И вдруг весь мир со звездами, с огнями, Все двери, потолок, очки в халатах Низринулись в какую-то слепую, Бесстыжую, правековую боль. Вся пена океана, рыбы, звери, Рыдая и рыча, рвались на волю Из водяного пузыря. Летели За эрой эра, за тысячелетьем Тысячелетие, пока будильник В дежурке не протренькал шесть часов.
И вот девчонке нянюшка подносит Спеленатый калачик. Та глядит: Зачем всё это? Что это? Но тут Всемирная горячая волна Подкатывает к сердцу. И девчонка Уже смеется материнским смехом: «Так вот кто жил во мне мильоны лет, Толкался, недовольничал! Так вот кто!»
Уже давно остались позади Мужские поцелуи. В этой ласке Звучал всего лишь маленький прелюд К эпической поэме материнства, И мы, с каким-то робким ощущеньем Мужской своей ничтожности, глядим На эту матерь с куклою-матрешкой, Шепча невольно каждый про себя: «Какое в женщине богатство!»