В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.

«Люди исчезают. но привязанность к ним остается вечной, и тем сильнее, чем отдаленнее от нас действующие лица. Не доказывает ли это родственной связи человеческого рода, передаваемой из поколения в поколение. » Николай Бестужев.

«. Беспрестанное внимание к прошедшему может осветить для нас будущее». Иван Якушкин.

Повесть Владимира Бараева «Древо: декабристы и семейство Кандинских» рассказывает о многолетнем поиске, в ходе которого удалось найти потомков Н. Бестужева и семейства Кандинских. Это своего рода поисковый детектив о разгадке тайны необычного полотна, увиденного в глухом подземелье. Действие переносится из наших дней в глубь веков и увлекает читателя в разные углы Сибири и Дальнего Востока, в Китай, Корею, Японию, Монголию, Болгарию, возвращает в Москву, Ленинград. В итоге читатель получает возможность увидеть корни и крону большого древа Кандинских, связанного с родом Бестужевых, Сабашниковых и других знаменитых фамилий России.

От автора Картина в подземельеЗа дымкой времениПоездка во ВладивостокКак кяхтинцы помогали декабристам и ГерценуПрекращение поискаАрхив БудылинойВ доме на Пушкинской«. Хорошо, что у русских есть Владивосток»Внуки декабристаЕвдокияЕлизаветаНиколай, Дмитрий, АлександрНайдены правнуки БестужеваВстреча с АлексеевойТочку ставить раноИз истории сахалинской нефтиПотомки ЛушниковаПоиск кяхтинского сундукаНерчинский портрет«Москва — Париж»Сюрпризы БолгарииФотография из Усть-КиранаПодвиг психиатра«Внутренний взор» художникаВыход к разгадке тайны«Монголия — прекрасная страна»Полеты над Сибирью«В потомках наше племя оживет. »У порога царства Эрлэн-хана

Родословная Бестужевых Родословная Кандинских Родословная Сабашниковых Иллюстрации

• Автор: AWL
• Site Admin
• Зарегистрирован : 12-12-2010
• Сообщений: 45530

Многое предстанет в этой книге:

— и загадочное полотно в глухом таежном подземелье, которое десятилетия спустя «всплывет» на болгарском берегу Черного моря.

— и заснеженные могилы декабристов на крутом берегу Селенги в Забайкалье.

— и далекий остров Путятин, где я узнал о потомках Николая Бестужева.

— и таинственный сундук с письмами декабристов, спрятанный где-то в Кяхте.

— и страшные псевдогаллюцинации психиатра Виктора Кандинского, погибшего в самоотверженном поиске рубежей между нормой и отклонениями, гениальностью и безумием.

— и причудливые импровизации его кузена Василия Кандинского, полотна которого лишь недавно стали появляться после долгих лет забвения.

Странные сны-видения вплетаются в реальную ткань жизни, ритмы шаманских камланий прорываются сквозь гул мотора. Смутные догадки, ассоциации автора чередуются со строгими научными выводами ученых.

И все это — лишь ответ на вопрос, заданный мне в Московском Доме художника: почему я занялся декабристами?

Тогда я ответил, что родился и вырос в местах их каторги и ссылки, сказал о генетической благодарности первенцам свободы, которые так много сделали для моих сородичей-бурят и всех сибиряков.

Однако далеко не все так просто. Дело ведь не только в месте рождения или почтении к декабристам. Немало моих земляков испытывают к ним эти чувства, следят за статьями, книгами о декабристах, но далеко не все испытали такие глубокие эмоциональные потрясения, которые увлекли бы их в дали пространства и времени.

Давность событий, обилие фактов постоянно сбивали меня с последовательности повествования. Многое помнится четко, а кое-что забылось. И тут на помощь пришли записи, сделанные в пути, в разных углах страны, и письма, фотографии из семейных альбомов давно умерших людей.

Старые картины, фотографии выхватывают из тьмы времен то фигуру шамана с бубном, то сестру милосердия, держащую под уздцы лошадь на сопках Маньчжурии, то группу молодых людей на качелях в солнечный летний день 1913 года. Пытаясь оживить эту идиллическую картину, я вдруг услышал их голоса, смех, увидел, как одна из девушек спрыгнула на землю и побежала на берег реки и. Однако не буду спешить, даже вслед за такой милой девушкой.

Явное стремление к занимательности и детективной форме не может скрыть некоторой сумбурности изложения, уходов, отступлений в сторону, что, впрочем, отражает ложные ходы и тупики поиска. В какой-то степени на манере письма не могло не сказаться мое духовное или, выражаясь еще высокопарнее, идейно-политическое развитие, которое происходило весьма своеобразно.

Окончив школу в Улан-Удэ и каким-то чудом попав сквозь мелкое сито конкурса в Московский университет (тема вступительного сочинения: «Сталин — великий знаменосец мира»), я начал учебу на философском факультете под грохот идеологической канонады в честь «Марксизма и вопросов языкознания». А одновременно мы начали штудировать «Материализм и эмпириокритицизм», эту «подлинную вершину философии». Никогда не читав книг Беркли, Канта, Юма, смутно представляя, какие это мыслители, мы стали разоблачать, громить их, как и русских богоискателей — Богданова, Булгакова, Луначарского. Разоблачили и пошли дальше — добивать историческую школу Покровского, «Историю философии» Александрова, разносить вейсманистов, морганистов, генетиков, кибернетиков.

Таким вот образом я — правнук шамана, внук насильно крещенного в проруби Ангары, сын ветерана партии, трижды исключенного и трижды восстановленного в ее рядах, начал штурмовать вершины науки с ужасающими пробелами и искажениями в знаниях. На семинарах по литературе я, прочитавший лишь «Хаджи-Мурата», с трудом одолевший в школе «Войну и мир», разоблачал Толстого за непротивление злу насилием, и он стал для нас не великим писателем, а просто зеркалом русской революции.

Чего уж говорить о декабристах, которые были для меня абстрактными рыцарями, «кованными из чистой стали»?

И все же было в нас неосознанное внутреннее сопротивление, неприятие канонов. Помню споры и недоумения по поводу многих положений последней работы Сталина «Экономические проблемы социализма». Помню шок и оцепенение в зале при моих вопросах: «Куда делось отрицание отрицания?», «Если церковь надстройка, то над каким базисом?» Подобные наивные вопросы мы задавали чаще не на семинарах, а самим себе.

Как выяснилось позже, подобные вопросы ставили и пытались на них ответить не только в студенческие годы, но и после окончания МГУ многие однокашники по факультету — Лен Карпинский, Арчилл Ильин, Юрий Карякин, Борис Грушин, Неля Мотрошилова, Мераб Мамардашвили, Леня Селескериди.

Постоянную работу мысли и духу задают возвращаемые в лоно культуры философские трактаты Н. Бердяева, С. Булгакова, П. Флоренского, Н. Федорова, проза и пьесы М. Булгакова, А. Платонова, В. Набокова, неизвестные ранее стихи Гумилева, Ахматовой, Цветаевой, полотна Кандинского, Малевича, Филонова, Шагала.

Все это невольно заставляет нас изучать возвращенное из небытия, сопоставлять его с прежними ценностями, исправляя вывихи, искривления эпохи политического дальтонизма, нравственной глухоты и цинизма, пересматривая общую картину и контекст нашей культуры. Странное и страшное идеологическое месиво, которым пичкали нас в университете, дает отрыжку и в наши дни. Потому-то в идеологии и культуре надо перестраиваться и тем, кто не лгал, не предавал близких, не отказывался от убеждений, ибо познание истины, усвоение духовных ценностей — процессы на всю жизнь. Стоит им остановиться, как тут же начнутся застой, омертвление личности.

В поиске истинных духовных ценностей я «вышел» на декабристов, как мне казалось, неосознанно, почти случайно — после того как побывал на их заброшенных могилах в Забайкалье. Начав поиск их потомков, который неоднократно заходил в тупик и прерывался, я временами терял надежду на успех и представить не мог, что в конце концов удастся найти правнуков Николая Бестужева, других кровных и духовных наследников декабристов, среди которых окажутся потомки Басниных, Боткиных, Кандинских, Корнаковых, Сабашниковых и других русских фамилий, корнями уходящих в забайкальскую землю.

Герцен писал о печальной загадке: «Как у молодого поколения недоставало ясновидения, такта, сердца понять все величие, всю силу» декабристов? Лишь в последние десятилетия начались первые сдвиги — стали появляться научные труды, художественные фильмы, телеспектакли, книги, более верно и достойно оценивающие величие их духа.

Дух революционных преобразований, ненависть к рабству, беззаветная любовь к отчизне, вера в ее высокое предназначение, «возбужденное чувство человеческого достоинства», уважительное отношение ко всем народам — все эти благородные черты и нравственные установки декабристов должны заряжать и вдохновлять нас в нынешней жизни.

• Автор: AWL
• Site Admin
• Зарегистрирован : 12-12-2010
• Сообщений: 45530

Картина в подземелье

После международной встречи по легкой атлетике мы ехали на маленьком автобусе из Улан-Батора к границе СССР. Сборная Бурятии, за которую я выступал, завоевала второе место после спортсменов Китая, но опередила команды Монголии и Корейской Народно-Демократической Республики. Усталые после жарких баталий, мы дремали под ровный рокот мотора, но в ушах еще звучали выстрелы стартовых пистолетов, торжественные марши при награждении победителей, слова тостов на заключительном банкете.

Вспоминалось и посещение буддийского храма-дацана, где нам показали сотни больших и малых бурханов, скульптуры хранителей Будды, богини Тары, поэта Милорайбы, воспевающего бурханов и чутко прислушивающегося к жалобам несчастных. Больше всего запомнилась трехликая Ушнишавиджая (Зугдэр-Намжилма) — богиня трех времен: прошедшего, настоящего и вечного, в которое входит и будущее.

Въезжаем на крутые подъемы, мчимся со спусков, а вокруг — голые сопки, горы, поросшие леском. Монголия вовсе не степная, а скорее горная страна. По обе стороны дороги — стада овец, коров, всадники-араты то подгоняют отбившихся животных, то, как изваяния, стоят в дыме костра от комаров и слепней.

Кочевья гуннов, уйгуров, киданей роились здесь в давние времена, а позднее полчища Чингисхана начали отсюда свои походы сначала на чжурчженей, затем двинулись в Среднюю Азию, на Кавказ, Русь. Что влекло орды гуннов, монголов в столь дальние края — засуха, бескормица или какие-то пассионарные силы, о которых пишет историк Л.Н. Гумилев? А может, просто безграничная, ненасытная жажда власти и богатства?

Любуясь необычными пейзажами, которых я никогда доселе не видел, я вдруг почувствовал, что они почему-то кажутся знакомыми, словно я уже бывал здесь. Неужто память предков всколыхнулась во мне? Отец говорил, что наш род происходил из Монголии. Из-за какой-то вражды и гонений пятеро братьев бежали вниз по Селенге, обосновались возле Гусиного озера, но после гибели одного из них переправились через Байкал и обосновались на Ангаре. Незадолго перед смертью отец сказал мне, что его дед был шаманом. Именно это обстоятельство принесло ему много осложнений в жизни. Узнав, что шаманское звание передавалось по наследству, я понял, что мои пращуры могли бежать из Монголии из-за гонений со стороны лам. Но каких усилий стоила ламам эта победа, ведь немало притягательного и даже полезного было в обрядах шаманов, которые передавали и духовное богатство предков — традиции, сказания, эпосы, рецепты народной медицины, приемы охоты и рыбной ловли.

Раздумывая об этом, я задремал и увидел во сне высокого шамана, увешанного бляхами, железками, шкурками зверей. Глядя в темное небо, он бьет в бубен, пританцовывает у костра и причитает нараспев:

Клянусь быть отцом сиротам, Лечить и больных, и старых, Не обходить чужеродных, Калек и деток малых.

Клянусь перед всеми навеки Передавать в предсказаньях, Что скажет ладонь человека Или лопатка баранья.

Но если я клятву нарушу, Пусть дом мой развалится тут же, Огонь в очаге пусть потушат Свирепые ветры и стужа.

Пусть вьюга над юртой воет И стены покроет иней, И все, что предсказано мною, Как сновидение сгинет.

«Это же клятва, которую приносил сородичам мой прадед при посвящении в шаманы», — догадался я, проснувшись.

Сомнения в монгольском происхождении все же одолевали меня, пока я не встретился с профессором М. Герасимовым, который по черепам восстанавливал облик древних людей. Во время интервью, которое я брал для «Комсомольской правды», Михаил Михайлович сразу же определил мою национальность, а затем сказал, что у меня есть и русская, и тунгусская кровь, как и у многих западных бурят, но доминирующие черты — монгольские.

— А рост от русских? — спросил я.

— Нет, от халха-монголов.

Видя мое изумление, Герасимов пояснил, что халха-монголы были высокорослые астеники.

— Но я почти не видел высоких монголов.

— Самые высокие, сильные вошли в гвардию Чингисхана. Одни погибли в междоусобных войнах, другие — в битвах с чжурчженями, китайцами, а большинство ушло в походы на запад. Чингисхан, Батый принесли много горя, страданий не только другим народам, но и Монголии, обескровив, остановив ее развитие. А в том, что чингисиды основали династии в Средней Азии, Иране, Индии, Крыму, — утешение для монголов сомнительное. Награбленные богатства не дошли до них и никак не улучшили положения Монголии.

Свернув с трассы к живописным скалам, мы остановились на привал. Во время обеда шофер-монгол полушутя-полусерьезно предложил капнуть водки в костер: «Скоро будем пересекать албанай-харгы — дорогу блуждающих духов. Как бы они не увели нас в сторону». Подумав, что тот намекает на выпивку, тренер категорически возразил. Шофер усмехнулся: «Дело ваше, но эжин — дух-хозяин здешних мест может обидеться». Мы посмеялись, но только тронулись в путь, как на первом спуске на полном ходу лопнуло переднее колесо, и мы едва не свалились с обрыва.

Пока шофер менял баллон, с запада начали наползать черные тучи, и, когда мы продолжили путь, разразилась сильная гроза. В одной из низин поток размыл мост, мы были вынуждены искать брод, потом по колено в холодной воде толкать автобус. В конце концов мы действительно сбились с пути и лишь поздно вечером добрались до какого-то глухого таежного селения на берегу реки Иро.

За ужином пришлось выпить от простуды. Шофер тоже выпил и сказал, что зря мы не послушались его, вот эжин и наказал нас. Я невольно подумал, не родственник ли монгольский эжин знаменитому джинну из арабских сказок?

Однако дело было, пожалуй, не в злых блуждающих духах. Как раз в этих местах проходит так называемая ось Воейкова. Известный русский климатолог изобразил ее на карте мира в виде гигантского воздушного потока, пересекающего Евразию с востока на запад. Тут не обычные лепестки розы ветров, а своего рода гигантский острог высокого давления, шипы которого то и дело тревожат живущие окрест племена и народы. И к вечеру, когда мы подъезжали к границе, колыхнулись, зашевелились колючки оси Воейкова, этой огромной аэродинамической трубы, приносящей ветры, дожди, туманы.

Однако главное событие того долгого, полного приключений дня произошло поздним вечером.

После ужина я вышел на высокое крыльцо, сел на лавку под большим навесом. В облике усадьбы, где мы остановились, было явно сибирское — высокий бревенчатый дом с мезонином стоял на большом каменном фундаменте, во дворе множество деревянных строений — завозня, баня, конюшня с сеновалом. Переводчик Лхамсурен сказал, что до революции здесь жила семья русских из Кяхты, они выращивали хлеб, занимались извозом. После гражданской войны на них напала какая-то банда. Хозяина усадьбы и его взрослых сыновей убили. Вдова, похоронив их, уехала с невестками в Россию. Через некоторое время здесь поселился одноногий русский, бывший белоказак, и стал сторожем. Много таких, бывших, оказалось в Монголии, они жили не только вдоль границ, но по всей территории страны.

Дождь поутих, но ручьи еще бежали с горы по двору к реке, неугомонно шумевшей невдалеке. Обильные капли, тревожно шурша, стекали с крыш и ветвей деревьев. Не в такой ли сумрачный, сырой вечер налетели бандиты? Рассказ о давней трагедии взволновал меня. Как говорил Лхамсурен, монголы очень любили, уважали эту семью, называя хозяйку Авгу-багша (Авгай — по-монгольски почтительное обращение к женщине, а багша — учительница, впоследствии выяснилось, что имя хозяйки — Августа). Вдруг сторож что-то знает о ней? Вот он как раз идет с обходом по двору с «летучей мышью» в одной руке и с посохом в другой.

Остановившись у двери в полуподвал под домом, он огляделся, достал ключ, отомкнул большой висячий замок, со скрипом открыл массивную дверь и, войдя в нее, неожиданно выглянул. Странно: сторож, а ведет себя воровато. И тут я, не знаю почему, сбежал с крыльца, спустился вниз и пошел за сторожем на свет фонаря.

Вскоре шаги затихли и послышались невнятные слова. Старик обращался к какой-то женщине по имени Кутя. Выглянув из-за угла, я увидел, что он стоит перед большой картиной. На холсте прекраснейший пейзаж: берег широкой реки, вдали острова, синие горы и солнце за облаками. А на переднем плане — не то белая птица, не то девушка, взмахнувшая белой косынкой. Очертания смутны, размыты.

Старик поставил фонарь на ящик и начал протирать позолоченную раму. «Что за картина? Почему здесь, в подземелье?» Сквозняк донес до меня пыль, и я чихнул. Сторож вздрогнул, оглянулся. В глазах недоумение, злость. Бормочу несуразицу, мол, заблудился, извините.

— Ступай отсюда! — закричал он, приподняв посох.

Я ответил, что не смогу выйти один, тогда он велел следовать за ним. Услышав, как я стукнулся головой о балку, он назвал меня армавирской каланчой, из чего я понял, что он с Кубани, и сказал ему, что был там в прошлом году. От удивления он даже остановился: шутка ли, впервые видит человека, недавно побывавшего на его родине. Потом спросил, как там Екатеринодар, я объяснил, что теперь это Краснодар, а он покривился: «Вот гады — перекрасили!» Сказал ему, что был там на первенстве России по легкой атлетике, город — зеленый, красивый, затем спросил, что это за картина, но в ответ услышал: «Поговорим завтра». Однако утром его в сторожке не оказалось — уехал на отару.

Рассказал об этом Лхамсурену, тот взял ключи, спустились с ним в подземелье, не без труда нашли место, где висела картина. На стене — лишь следы гари, а на полу уголья.

— Зачем он сжег ее? Это же преступление! — в отчаянии крикнул я. Переводчик заверил меня, что узнает все на обратном пути, а сейчас пора в дорогу — автобус отправлялся.

• Автор: AWL
• Site Admin
• Зарегистрирован : 12-12-2010
• Сообщений: 45530

За дымкой времени

Доехав до Алтан-Булака, мы распрощались с монгольскими друзьями, прошли через погранзаставу и оказались в Кяхте. Нас сразу же встретили высокие купола Воскресенского собора, а правее — толстые стены бывшего гостиного двора. Множество товаров прошло через него из России в Монголию и Китай, а оттуда шли караваны с чаем, шелком, фарфором.

Соратник Петра I Савва Рагузинский основал этот форпост русской торговли с Востоком в 1727 году, когда был подписан Кяхтинский трактат. Многое осталось от прошлого в облике города — и купола соборов, и еще один гостиный двор, очень похожий по архитектуре на такие же дворы в Костроме, Владимире, Суздале, Верхнеудинске (нынешнем Улан-Удэ). Много русских фамилий дала миру кяхтинская земля: академик Прянишников, издатели Сабашниковы, медик Боткин и его брат, встречавшийся с Герценом, Карлом Марксом. Радушно принимали кяхтинцы декабристов Бестужевых, Волконского, Трубецкого, Горбачевского. Отсюда начинали свои путешествия Пржевальский, Потанин, Обручев, Козлов. Позднее здесь служил и воевал Рокоссовский, женившийся на кяхтинке, учился космонавт Рукавишников.

Может, и сейчас здесь растут будущие знаменитости, но какой же это тихий, маленький городок. Трудно поверить в его былую славу торгово-чайной столицы. Заехать в музей и вообще познакомиться с Кяхтой тогда не удалось.

Случай в подземелье мои товарищи не приняли всерьез. Знакомый врач сказал, что все это, видимо, пригрезилось мне после волнений, усталости от соревнований и приключений в пути, отчего у меня могли возникнуть псевдогаллюцинации, так называемый синдром Кандинского. Однако, расспросив подробно, как все было, и обследовав меня, он убедился, что нервы у меня в порядке. А я спросил, не родственник ли тот Кандинский художнику-абстракционисту? Врач ответил, что не знает этого.

Вернувшись домой в Улан-Удэ, прочитал в энциклопедии, что психиатр Виктор Хрисанфович Кандинский родился в Нерчинском уезде в 1849 году, а художник Василий Васильевич — в Москве, в 1866-м. Наверное, просто однофамильцы. Далее прочитал, что в творчестве художника самодовлеющая игра цветовых пятен и линий постепенно вытеснила образы реальной действительности. Постепенно! Выходит, по времени он вполне мог оказаться автором той картины и написал ее, когда был реалистом — пейзаж-то классический по исполнению, но уже «заболел» абстракционизмом — то белое размытое пятно.

Вскоре пришло письмо из Монголии. Лхамсурен написал, что старик начисто отрицал встречу со мной в подземелье и будто там никогда и не было никакой картины. Зачем же он так? Что побудило его на явную ложь? Тут что-то не так. Какая же тайна кроется за всем этим?

Зимой поехал в Кяхту, чтобы поискать в краеведческом музее сведения об Авгу-багше, порасспрашивать старожилов о ней. Придя в фонды рано утром, когда поздний зимний рассвет еще только брезжил, я получил кипу бумаг и, зарывшись в них, увлекшись стариной, не заметил, как наступили вечерние сумерки. Опыта архивной работы не было. Зачитался свидетельствами очевидца похорон Льва Толстого, сведениями о пребывании в Кяхте американца Джорджа Кеннана, автора известной книги «Сибирь и ссылка», принялся смотреть бумаги И. Багашева, редактора газеты «Байкал», выходившей здесь в конце прошлого — начале нынешнего века, но никаких упоминаний о Кандинских и Авгу-багше не нашел. Много лет спустя я с удивлением найду именно в бумагах Багашева то, что мне нужно. Как же близок я был к цели тогда, в середине пятидесятых годов, и вполне мог достичь ее, если бы поработал еще немного и не отвлекся на постороннее!

Директор музея Р.Ф. Тугутов слышал о том, что на реке Иро жила какая-то русская семья, но фамилии вспомнить не мог. Услышав о трагедии той семьи, Родион Филиппович заметил, что подобных историй в гражданскую войну было много. Страшную массовую казнь устроили белые в 1921 году, уничтожив перед отступлением тысячу шестьсот пленных комиссаров и красноармейцев.

Тогда же я впервые услышал легенду о бестужевском сундуке. Уезжая из Забайкалья в Москву, Михаил Бестужев оставил у своего воспитанника Алексея Лушникова рукописи, рисунки брата Николая, письма декабристов. Перед смертью в 1901 году Лушников завещал открыть сундук не ранее чем через пятьдесят лет. Хранился он у его сына Глеба, но во время гражданской войны сына убили белые, и следы сундука исчезли.

По пути из Кяхты заехал в Новоселенгинск к родственникам. От них узнал, что здесь когда-то жили декабристы и в пяти километрах от села похоронены Николай Бестужев и Константин Торсон. Несмотря на лютую стужу и сильный ветер, а дело было в декабре, я решил сходить на могилы. Двоюродный брат Валера Бартуков дал мне свои лыжи, показал гору, за которой надо было искать их, и к концу короткого зимнего дня, обморозив щеки и нос, я добрался до заброшенных могил.

Верхушки двух чугунных крестов чернели над сугробами. Раскопав и очистив их от снега, прочитал надписи, потом узнал, что рядом с Бестужевым и Торсоном похоронены жена и малолетний сын Михаила Бестужева Коля.

Трудно передать состояние, охватившее меня. Стою в сумерках, поземка струится меж крестов, прямо на глазах заметая надписи снегом забвения. Что я знал тогда о декабристах? То, что они первыми подняли знамя революционной борьбы против самодержавия. Их философские взгляды, выдававшиеся за материалистические и сводившиеся практически к примитивному атеизму, не задевали ума и сердца. Многое перечеркивала по отношению к ним чрезмерно выпячиваемая, фактически вырванная из контекста фраза Ленина: «Страшно далеки они от народа».

Но когда я почти случайно оказался на могилах двух из замечательнейших людей, живших и похороненных в такой глуши, узнал из рассказов старожилов о том, как много сделали они для местных жителей, — учили, лечили, помогали, чем могли, только тогда я вдруг испытал огромнейшее эмоциональное потрясение от величия их сибирского подвига и. чувство вины за фактически полное забвение их памяти. Во всей Восточной Сибири не было тогда ни одного музея или хотя бы небольшого памятника им.

Много лет спустя, начав писать книгу о Михаиле Бестужеве, я узнал из архивов и других источников о мельчайших подробностях восстания декабристов и решающей роли Бестужевых: именно старший брат Николай вывел на Сенатскую площадь Гвардейский Морской экипаж — более тысячи человек, а его братья Александр и Михаил — Московский полк. Недаром потом в Петербурге говорили: «Всему виной Бестужевы».

Вернувшись поздно вечером к своим родичам, я узнал, что у Николая Бестужева будто бы было двое детей от неофициального брака с буряткой, дочерью пастуха. Узаконить его мешали различие вероисповеданий и положение государственного преступника: тень отца могла пересечь жизнь сына и дочери. Отношение к детям декабристов тогда было суровое — они лишились права носить фамилию отца и не могли рассчитывать на учебу в приличном заведении и на хорошее место службы.

Детей записал на свою фамилию друг братьев Бестужевых Дмитрий Дмитриевич Старцев, селенгинский купец. Сын Алексей стал приказчиком в Кяхте, потом завел свое дело, уехал в Китай. Дочь Бестужева Екатерина Старцева, выйдя замуж, тоже оказалась в Китае, но где, точно никто не мог сказать — следы терялись за дымкой времени и в туманности географии.

Никакой клятвы найти потомков Бестужева я тогда не давал, да и как мог решиться на совершенно невозможное. Но с тех пор заснеженные могилы на крутом берегу Селенги не давали мне покоя.

Вскоре после этого я оказался в командировке по заданию газеты в Баргузине, увидел могилу Михаила Кюхельбекера, морского офицера, тоже принявшего активное участие в восстании декабристов, сфотографировал старый дом, где жил он вместе с братом Вильгельмом, знаменитым Кюхлей, лицейским другом Пушкина, и написал статью. А 29 октября 1960 года опубликовал свою первую статью в центральной прессе («Литературная газета») — «Реставрировать дом декабристов», поставив вопрос о создании музеев декабристов в Новоселенгинске и Баргузине. На этот призыв откликнулся правнук декабриста Михаил Петрович Волконский, предложив идею создания музеев и в других местах — Иркутске, Чите, Петровском Заводе.

Однако, несмотря на это, дом Кюхельбекера вскоре был снесен «за ветхостью», а музеи декабристов в Восточной Сибири появились гораздо позднее.

• Автор: AWL
• Site Admin
• Зарегистрирован : 12-12-2010
• Сообщений: 45530

Поездка во Владивосток

Работая в газете, я не оставлял занятий спортом и через несколько лет оказался на первенстве Дальнего Востока по легкой атлетике. Солнечным днем Ил-14, поднявшись в Иркутском аэропорту, почти сразу оказался над Байкалом. Тень самолета скользила по легким облакам. Перелетая с одного на другое, она то и дело срывалась на ослепительную синеву славного моря, сверкающего мириадами солнечных бликов, потом вдруг снова стремительно взлетала под самые крылья самолета, окруженная радужным ореолом, вспыхивающим от влаги облаков и испарений Байкала. Позднее это удивительное зрелище то и дело вспоминалось мне. Как часто, радуясь находкам и четко видя цель, я верил, что вот-вот ухвачу суть дела, но вдруг, разом теряя все нити и обрывая их, падал с высоты радужных надежд.

Нашу команду поселили в гостинице «Челюскин». Говорили, будто она до революции принадлежала человеку, который проиграл ее в карты и застрелился. Легенда ничуть не тронула бы меня, если бы мне не сказали, что отец этого картежника якобы жил на острове Путятине, а фамилия его — Старцев. «Не сын ли Бестужева», — подумал я и решил съездить туда после соревнований.

Погода и настроение прекрасные. Небольшой теплоходик вышел из бухты Золотой Рог и направился в сторону Уссурийского залива. Многоярусные ряды домов на склонах гор полыхали окнами, отражающими лучи закатного солнца. Армада кораблей стояла на рейде. Особыми размерами и осанкой выделялся «Архип Куинджи», с борта которого доносился магнитофонный голос певицы:

Огни Владивостока. Дорога далека.

Словно боясь нарушить очарование вечера, пассажиры теплохода стояли на палубе молча. До чего же прекрасен Владивосток на закате солнца! И насколько четко, ясно видны его дома, улицы, настолько туманно, загадочно для меня его прошлое. Город недавно отметил свое столетие, но в юбилейных статьях и брошюрах рассказывалось в основном о советском периоде. Лишь позже я узнал, как много сделали для Владивостока отцы и деды наших поэтов Новеллы Матвеевой и Вадима Шефнера. Узнал, что именно здесь родился Юл Бриннер, которого малолетним увезли в Америку, где он стал известным киноактером. Но как найти потомков Николая Бестужева? Где и кто они?

Один из пассажиров сказал, что о Старцевых может рассказать старейший житель острова Евсеев, который «все знает». Теплоход прибыл на Путятин поздно вечером. С пристани мне показали огни общежития рыбзавода, где можно переночевать, и я направился туда по еле видной во тьме тропинке. Тихо, тепло. Какие-то неясные шорохи в траве и кустах да шелест крыльев летучих мышей, которых, видимо, привлекла моя светлая куртка. Неприятно и даже жутковато идти незнакомой тропой в полном мраке.

Первое, что я увидел утром из окна своей комнаты, — море и горы на материке, залитые солнцем. Бой курантов и звуки гимна из репродуктора, но диктор вдруг говорит: «Спокойной ночи, товарищи!» До чего относительно все в мире: москвичи только ложатся спать, а тут уже семь утра — разгорается новый день.

Спускаясь по тропинке, которой вчера поднимался наверх, увидел, что ночью шел у самого обрыва старого карьера. Шаг в сторону — полетел бы вниз.

Александр Матвеевич Евсеев, старик лет семидесяти, встретил меня настороженно, неприветливо, не пустил даже во дворик, пришлось говорить через калитку. Дело в том, что один из журналистов назвал его за умение варить панты, лечить травами кудесником. Местные острословы переиначили слово в «колдуна», и с тех пор дед стал испытывать недоверие к тем, кто приходит к нему с пером и блокнотом. Однако мне удалось разговорить его. Когда он сказал, что Старцева звали Алексей Дмитриевич, я взволновался так, что Евсеев спросил, не потомок ли я Старцева.

— Нет, с чего вы взяли?

— Похожи на него, тот тоже был черноволосый, скуластый.

Новое подтверждение того, что это именно тот Старцев — сын Бестужева и бурятки, обрадовало еще больше, и я попросил рассказать все, что дед помнит.

— До Старцева остров был необитаемым, — говорил Евсеев, — он завел конный завод, оленеферму, племенной скот, построил фарфоровую фабрику, кирпичный завод. Глину добывали вон там. — Он показал на место, где я проходил ночью и утром. — Дочь вышла замуж за генерала Штаффахера, отец ей чайные плантации в Китае завещал. Сын Владимир, кутила, картежник, проигравшись в карты, застрелился, а младший сын Сергей продал остров и укатил в Петербург.

Позже выяснилось, что все сказанное о детях Старцева — либо выдумка, либо смещение в памяти. Звали их не так, было их пятеро, а не трое, ни один из сыновей не пил, не кончал самоубийством. Самого Старцева Евсеев вряд ли помнил, тот умер, когда Евсееву было три-четыре года.

Во Владивостоке я обратился к одному краеведу.

— Ничего хорошего о Старцеве сказать не могу, — заявил тот. — Купец, воротила. Остров подарил ему цесаревич Николай. Вот читайте.

Беру вырезку из газеты «Советская Россия». Собкор С. Костерин в статье «Остров сокровищ» писал, что в 1891 году, когда будущий царь Николай II возвращался из кругосветного путешествия, местные власти и богатеи устроили в его честь пышный прием. Захмелев от вина, речей, подарков, цесаревич будто бы решил одарить среди прочих и Старцева. Выражаю сомнение в достоверности фактов и говорю, что легенду о подарке цесаревича еще надо проверить.

— Не тратьте время, копнете глубже — найдете детей Старцева в правительстве Меркулова. Читали «Пароль не нужен»? Юлиан Семенов хорошо показал, как купцы сотрудничали с белыми и японцами.

Логика неотразимая: Меркуловы купцы, сотрудничали с белыми, Старцев — купец, значит, и он. И вообще, раз купец, значит плохой человек — самодур, предатель. Но мне вспомнились слова Горького, который, создав множество произведений о купцах, однако написал в 1932 году: «Литература наша пристально купцом не занималась. Для дворян-писателей купец — не герой, а для разночинцев — хозяин и враг. Островский, «обличая» московского купца, умилялся: свинья человек, а забавный!» Далее Горький говорил о том, как купцы помогали художникам, скульпторам. Однако «погружение в искусство, филантропию не всякого купца удовлетворяло: Савва Морозов, калужанин Горбунов, пермяк Мешков и многие другие искренне и не без риска для себя помогали революционерам».

• Автор: AWL
• Site Admin
• Зарегистрирован : 12-12-2010
• Сообщений: 45530

Как кяхтинцы помогали декабристам и Герцену

Из Владивостока мы возвращались поездом. На вокзале в Чите купил книгу Е.Д. Петряева «Люди и судьбы». Перелистав ее, сразу нашел в именном указателе А.Д. Старцева и на 25-й странице прочитал: «Почти вся Сибирь писала Герцену через Кяхту. Письма отправлялись обычно через торговую контору А.Д. Старцева (сына декабриста Н.А. Бестужева) в Тяньцзине».

Сколько бесценных фактов в одной только фразе! И то, что Старцев — сын декабриста, и его точное местожительство в Китае, и то, что он сотрудничал с Герценом!

Прежде чем приступить к рассказу о том, как кяхтинцы помогали декабристам и Герцену, следует кратко обрисовать Кяхту середины прошлого столетия. Бурное торгово-экономическое развитие города сопровождалось строительством учебных заведений, в которых работали выдающиеся востоковеды Никита Бичурин (отец Иакинф), Осип Михайлович Ковалевский, педагоги и писатели В.П. Паршин, Д.П. Давыдов — автор знаменитой песни «Славное море — священный Байкал» и многие другие.

Николай Бестужев оказался первым из декабристов, посетивших Кяхту. Прибыв на поселение в Селенгинск, он вместе с братом Михаилом испытывал жестокие материальные трудности. И хотя местные купцы Старцевы, Лушниковы, Мельниковы всячески помогали им, Николай Александрович выхлопотал разрешение на поездку в Кяхту, чтобы заработать на портретировании, и в ноябре 1840 года отправился туда. Через три месяца к нему приехал брат Михаил, который обрисовал пребывание в Забалуй-городке, как он называл Кяхту: «Звуки бальной музыки почти каждый вечер, а звуки оттыкающихся пробок раздавались чуть ли не с зарей и до поздней ночи. Вся Кяхта, начиная с директора таможни, рвала. нас из одного дома в другой. »

Н. Бестужев сделал десятки портретов, заработав более тысячи рублей. До нас дошла лишь самая малая часть его работ — портреты Наквасиных, сестер Агнии и Марии Сабашниковых, Н. Бичурина. Они опубликованы в монографии И. Зильберштейна «Художник-декабрист Николай Бестужев», вышедшей в Москве в 1977 году.

Успех Н. Бестужева как художника объяснялся не только его мастерством живописца, но и довольно высоким культурным уровнем кяхтинцев, которые уважали в нем и художника, и выдающегося литератора, историка, одного из вождей восстания.

Кяхта была связана с соседним Селенгинском множеством родственных связей. Так, племянница селенгинского городничего Серафима Савватьевна Скорнякова вышла замуж за кяхтинца Василия Никитича Сабашникова (их дети стали известными издателями). Ученик Бестужевых Алеша Лушников, женившись на Клавдии Кандинской, переехал из Селенгинска в Кяхту. Там же оказался родной сын Николая Бестужева Алеша Старцев, который познакомился и подружился здесь с купеческими детьми — Ваней Токмаковым, Мишей Шевелевым, Петром Першиным, женившимся на дочери Дмитрия Дмитриевича Старцева. Позднее Першин-Караксарский (так он подписывал свои труды) напишет прекрасные воспоминания о братьях Бестужевых, Иване Горбачевском, Михаиле Кюхельбекере. Отец Миши Шевелева Григорий Александрович еще в 1830 году по доносу провокатора Медокса пострадал за помощь декабристам. История эта малоизвестна и настолько поучительна, что на ней стоит остановиться особо.

Сын директора Большого театра в Москве Роман Медокс в молодости вел бурную жизнь. Апогеем его авантюрных успехов стал 1812 год, когда он, выдав себя за свитского офицера Соковнина, приехал на Кавказ якобы для сбора средств на войну с Наполеоном. Гражданский и военный губернаторы соревновались, кто из них окажет лучший прием «любимцу царской фамилии», каковым Медокс себя выдавал. Устраивали в его честь балы, военные парады, собрали и вручили десять тысяч рублей, приготовили еще столько же. Ну чем не Хлестаков, прототипом которого Медокс, видимо, и был!

После разоблачения он бросился в бегство, но был пойман и посажен в Шлиссельбургскую крепость. Просидев четырнадцать лет, он познакомился там в 1826—1827 годах с арестованными декабристами и, представив себя пострадавшим от царя, вошел к ним в доверие. Трудно гадать, каким образом, но в 1829 году Медокс оказался в Иркутске, затем в Верхнеудинске. Очень добрый, доверчивый человек, Григорий Александрович Шевелев и вся его семья были очарованы весьма образованным, музыкальным, знающим все европейские языки человеком. Приняли его по-сибирски хлебосольно, позаботились о теплой одежде, стали приглашать в лучшие дома Верхнеудинска, возили на свою знаменитую заимку на Верхней Березовке. Немаловажным обстоятельством радушного приема было то, что Медокс представился соузником декабристов по Шлиссельбургу. Шевелев открылся ему, что содействует тайной переписке их с родственниками. И тут Медокс напросился доставить очередную почту из Петровского Завода, где отбывали каторгу декабристы. Съездив туда и доставив груз, Медокс тут же сообщил об этом Бенкендорфу, присочинив, что нащупал нити нового заговора против царя. Ценой жестокого предательства Медокс явно хотел добиться возвращения в Россию, да еще с наградой и хорошей должностью за услуги по разоблачению «заговора». Однако переполох, поднятый Медоксом, вскоре улегся: никаких подтверждений доноса не нашлось. Но дела Г.А. Шевелева после этого пошли плохо. Местное начальство стало чинить ему препятствия. Он разорился, имущество его описали, а сын его Михаил даже в середине 1850-х годов с трудом поступил в Кяхтинскую школу переводчиков китайского и монгольского языков.

Кяхтинская торговля в конце 1850-х годов вступала в пору расцвета. На гербе города появилась золотая голова дракона — символ торговли с Китаем. После заключения русско-китайских договоров 1858—1860 годов в Айгуне, Тяньцзине, Пекине, по которым граница между Россией и Китаем прошла по Амуру, началось бурное заселение Приамурья и Приморья русскими. Воскрес, как феникс из пепла, Албазин, основаны Благовещенск, Хабаровск, Владивосток.

В марте 1861 года из Кяхты в Китай отправился первый торговый караван. Трое друзей Алексей Старцев, Иван Токмаков и Михаил Шевелев ушли с ним. Токмаков вскоре стал совладельцем одной из первых китайских чайных фабрик — в Ханькоу, а в 1875 году совместно с Шевелевым основал еще две фабрики — в Цзюцзяне и Фучжоу. Позднее они занялись морскими перевозками, учредив в 1880 году русскую компанию «Добровольный флот», от которой ведет летосчисление наше нынешнее Дальневосточное пароходство. Корабли Токмакова и Шевелева связывали порты Китая, Японии, России, причем ходили не только во Владивосток и на Сахалин, но и в Петропавловск-Камчатский, Одессу. А Алексей Старцев занялся сухопутной перевозкой продукции фабрик Токмакова и Шевелева из Китая в Монголию, Кяхту, строительством домов в Тяньцзине, где и обосновался. О размахе его деятельности свидетельствует расписка 1871 года, найденная мной в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина:

«Я, нижеподписавшийся, дал сие условие китайским подданным Тун Мин-цзинь, Ян Лян-куй и Чен Шенцай1 в том, что я обязан в течение семи дней дать им на доставку. под одну тысячу верблюдов байхового и кирпичного чая. Если вышеозначенные подрядчики в течение десяти дней доставят мне от одной до пяти тысяч верблюдов, я не имею права отказываться, а обязан взять и отправить чай. в чем и подписуюсь: Селенгинский первой гильдии купец

Лихая расписка, не правда ли? В ней полная уверенность в успехе и бравада размахом дела.

Хлопоты с погрузкой и отправкой огромных караванов, строительство жилых домов и типографии в Тяньцзине, поездки по ярмаркам в разных местах Китая, плавания в Нагасаки, Порт-Артур, Чифу, Владивосток. Не забыл ли он об отце-декабристе, о деле, за которое тот пострадал? Нет и нет! Старцев никогда не снимал перстня из кандалов отца, оправленного в золото. Каков символ: под блеском золота — муки долгих лет каторги во глубине сибирских руд! Но помимо чисто внешнего есть и главное, глубинное: именно Старцев наладил бесперебойную доставку из Лондона «Колокола» и «Полярной звезды», а также почты, которую отправляли в Лондон тайные корреспонденты Герцена.

Однако вернемся в Кяхту начала 1860-х годов. В это время она стала не только крупным торговым центром, но и своего рода культурной столицей Забайкалья. В салоне Сабашниковых почитали за честь побывать все приезжие знаменитости. Выпускница Иркутского девичьего института, Серафима Савватьевна была развитой, эмансипированной женщиной, исключительно радушной, приветливой хозяйкой. В доме Сабашниковых бывали художники К. Рейхель, К. Мазер, писатель С. Максимов, автор «Сибири и каторги», дирижер из Иркутска Редров, солофлейтист из Голландии Совле, многие декабристы, ссыльные поляки, М. Бакунин, генерал-губернатор Н. Муравьев-Амурский.

Михаил Бестужев, приехав в Кяхту с женой и детьми в апреле 1862 года, не узнал прежней «песчаной Венеции» — прекрасные мосты, тротуары, ухоженные дороги, уличное освещение облагородили внешний вид «Забалуй-городка». Музыка в городском саду, танцы в доме общественного собрания, звонкие голоса девочек в женской гимназии, открытой всего десять дней назад.

Гимназия настолько понравилась Бестужеву, что он без раздумья отдал дочь Лелю на учебу, а «тяжелую обязанность второй матери» взяла на себя Сабашникова, пригласившая ее жить в их доме. Серафима Савватьевна «так деликатно, так обязательно-просто сделала предложение, — писал М. Бестужев, — что, право, можно было подумать: уж не я ли делаю ей одолжение?»

Кроме того, в Кяхте появились воскресная школа, приходское училище, аптека, типография, построенная при участии и денежной помощи А. Лушникова. Помимо Воскресенского, Троицкого, Успенского соборов здесь действовали католический и протестантский костелы, буддийский храм и даже мечеть, что свидетельствовало о том, что здесь жили купцы со всех концов света. Не случайно в трех работах К. Маркса и в статье Ф. Энгельса «Успехи России на Дальнем Востоке» писалось о Кяхте как об одном из важных центров мировой торговли.

«О как ты изменилась, моя старая знакомка Кяхта, — писал М. Бестужев, — . помолодела, расфрантилась, приняла лоск европеизма».

Как раз в это время вышел первый номер «Кяхтинского листка» — первой в истории Забайкалья газеты. «Третьего мая мы приветствовали новорожденное дитя. Парнишка здоровый, опрятненький, с замечательной физиогномиею и уж царапается». Бестужев не остался безучастным к рождению газеты и написал большую статью в виде письма к сестре. Вышепроцитированные строки взяты как раз из него.

Надо сказать, что рождение «Кяхтинского листка» и включение его в борьбу за гласность — реальный, конкретный ответ на призывы Герцена в «Колоколе» и «Полярной звезде», голос которых доходил до Кяхты и получал отзвук поразительно быстро. Первая книжка «Полярной звезды», вышедшая в 1857 году, в тот же год оказалась в Кяхте. Несмотря на огромное расстояние от Лондона до глухой восточной окраины России. Все последующие выпуски альманаха и «Колокола» поступали сюда не позднее, а порой и раньше, чем в Петербург.

После смерти Николая I Россия переживала некоторую эйфорию, связанную с амнистией декабристов, подготовкой крестьянской реформы, нарастанием революционной ситуации. «Лучше с революцией погибнуть, — писал Герцен в 1855 году, — нежели спастись в богадельне реакции». А два года спустя в «Колоколе» он заявил, что мы «искренне предпочитаем самое бурное и необузданное развитие застою. ».

Не считая Сибирь колонией России, Герцен вместе с тем признавал за провинциями полное право «на всяческую автономию, на вольное соединение, на полное расторжение», предупреждая, однако, что «мысль федерализма и расчленения. так же как мысль национальности, можно довести до карикатуры преувеличениями». «Казенные патриоты, — писал он, — кричат с ужасом о сепаратизме, они боятся за русскую империю, они чуют освобождение частей от старой связи и в федеральном их соединении конец самодержавия». По глубокому убеждению Герцена, все зло приносит «централизация. убивающая все индивидуальное, характерное, местное».

Эта мысль Герцена нашла отклик у неизвестного кяхтинца, пославшего письмо в «Иркутские губернские ведомости» (№ 16, 1860 г.): «Беда — эта централизация, которая, не умея мешать злоупотреблениям и беззаконным деяниям чиновников, всегда сумеет помешать в разумных намерениях. Там, где власть меньшая должна во всем просить утверждения и не имеет тени «Self-government» (самоуправление — англ. ), там, в благородном стремлении, она похожа на человека, связанного по рукам и ногам. Пока какой-нибудь проект пройдет Яковлеву лестницу2 разных инстанций, пока он испытает критику десяти ничего не знающих столоначальников и десяти еще менее знающих советников, проходит много времени, теряется иногда случай сделать полезное. Эта система централизации, вселяя недоверие к постановленным ниже себя, отняла и убила самостоятельность и признание своего «Я» не только во всех служащих, но и во всем русском народе, она-то и мешает Кяхте идти вперед».

Еще за год до этого «Иркутские губернские ведомости» объявили, что «столбцы ее газеты всегда открыты для желающих воспользоваться полезною гласностью. В Иркутске не опасаются такой гласности, а, напротив, вызывают ее». Однако эта позиция испугала чиновников. «С каждым нумером «Губернских ведомостей», — писал кяхтинский пограничный комиссар В. Карпов, — ведут кого-нибудь из нас на распятие, а мы рукоплещем, доберутся наконец и до всех».

Еще более радикальную позицию заняла другая иркутская газета, частная, «Амур», которую редактировал М. Загоскин и в которой сотрудничал М. Петрашевский. «Амур» ратовал не только за гласность и свободу слова, но и за свободу труда, свободу выбора способов и средств экономического развития, агитируя за свободу частных предприятий, так как «казенный способ промышленного производства уже не первое столетие тяготит Россию».

Газета «Амур» стала объединять разрозненные группы сибирской общественности и начала действовать как орган намечавшейся демократической партии, за создание которой помимо Петрашевского высказывались известные в Сибири общественные деятели Н. Ядринцев, Н. Пестерев, а также выдающийся врач, соратник С. Боткина Н. Белоголовый, учителями которого были декабристы П. Борисов, А. Поджио, А. Юшневский.

Как стало возможно такое в Иркутске? Куда смотрели местные власти? Дело в том, что генерал-губернатором до 1861 года был Н. Муравьев-Амурский, который неоднократно утверждал, что любит гласность, внимательно читал «Полярную звезду» и «Колокол», сквозь пальцы смотрел на чтение и распространение их в крае. Пример этих изданий навел его на мысль о пользе печати как отдушины для спускания паров общественного мнения. Пусть разряжаются страсти и напряжение умов, рассуждал он, пусть пишут о безобразиях в откупном деле и о недостатках в городе и губернии, не все же, мол, узнавать из-за границы, а то кое-кто забывается от полной бесконтрольности и безнаказанности. Потому-то он и разрешил издавать «Амур», став личным, если можно так выразиться, цензором газеты.

Однако его родственник М. Корсаков, губернатор Забайкалья, который вскоре сменит Муравьева-Амурского на посту генерал-губернатора всей Восточной Сибири, с тревогой писал ему: «Газета «Амур» идет скверным направлением, далеко не тем, какое следует ей иметь. Нельзя ли переменить ей название или просто закрыть, пусть бы все пропадали со своим умничаньем и галиматьей».

Став генерал-губернатором, Корсаков, человек более ограниченный, менее развитой и более послушный властям, начал преследовать газеты. Однако, по свидетельству П. Кропоткина, прибывшего в Иркутск в 1862 году, «реакционная волна, поднимавшаяся в Петербурге, еще не достигла столицы Восточной Сибири».

В такой вот обстановке и начал выходить «Кяхтинский листок» — уже на излете революционной ситуации, но перед самой волной реакции.

Еженедельник необычного, почти квадратного формата 23 х 28 сантиметров (чуть больше нынешнего «Футбола — хоккея») печатался тиражом около 300 экземпляров. Для Кяхты той поры количество немалое. Около одной трети тиража уходило по подписке в Селенгинск, Верхнеудинск, Петровский Завод, Читу, Иркутск и другие места Сибири.

В передовой статье первого номера «О свободной торговле в Монголии», написанной, очевидно, градоначальником А. Деспот-Зеновичем, сообщалось, что благодаря Пекинскому договору 1860 года в Ургу (ныне Улан-Батор), в разные улусы Монголии отправлено пять караванов с русскими товарами. «В настоящее время. наши купцы могут торговать на всем пространстве этой страны беспошлинно и совершенно беспрепятственно».

В программе газеты, изложенной в ходатайстве о ее выходе, посланном в Петербург, Деспот-Зенович больше «нажимал» на коммерческий характер издания, в котором намечалось печатать в основном сведения о местной и заграничной торговле. Правда, упоминалась и цель «знакомить русскую публику с одной из самых отдаленных и своеобразных местностей России». Однако в первом же номере газеты появились две статьи, задевшие духовенство, мещан и торговцев.

В статье «Об открытии Троицкосавского женского училища» автор В. Мерцалов заметил, что речь священнослужителя была произнесена малопонятным для детей языком. А в рубрике «Кяхтинская летопись» высмеивалась привычка кяхтинцев, взятая у щедринских глуповцев: «Доказывать существование кулаков и крепких слов, водворять мир с помощью Клико или — как выражается местный славянофил — «елея радования».

В последующих номерах новорожденный листок стал, по выражению М. Бестужева, царапаться еще больше. В купце, требующем потуже натягивать ситец на аршин, в чиновнике, подписывающем бумаги, не читая их, и в том самодуре, который, чтобы насолить обществу, купил своим кучерам несколько лучших билетов на концерт приезжего скрипача-виртуоза, прототипы были сразу же опознаны и осмеяны кяхтинцами.

Настоящая буря разыгралась по выходе статьи «Кнут в Монголии», в которой рассказывалось о некоторых русских курьерах, позволяющих себе «ловко владеть нагайкой» против монгольских извозчиков, а также уже упоминавшегося письма декабриста М. Бестужева. Живо описав яркие впечатления от нового облика Кяхты, он вместе с тем подверг едкой критике деятельность бывшей таможни: «Не слышно уже более безумолчного скрипа перьев, рокового шума бюрократической машины, как будто нарочно устраиваемой для того, чтобы плющить и дробить семена жизни и деятельности». Описывая нелепую ситуацию, возникшую из-за отсутствия директрисы женской гимназии, которую тщетно ждали из Петербурга, отчего занятия начались гораздо позже, Бестужев написал, что «эти барыни, надутые столичной атмосферою, скорее вредны, чем полезны. Они приезжают в отдаленный край, чуждые и месту, и жителям, не знакомые с туземною жизнью и ее потребностями и не задумываясь начинают все комкать в столичные формы. » Далее декабрист пожелал «Кяхтинскому листку» не только царапаться («это сделает других осторожнее»), но и castigat ridendo mores3.

В том, что смех — великое оружие, кяхтинцы убедились, когда один из героев статьи П. Першина-Караксарского вызвал автора на дуэль, но, встретив всеобщее осуждение, струсил и отказался от поединка.

Появление новой газеты с восторгом приняла передовая общественность Восточной Сибири. «Для нас было праздником получить первые номера «Кяхтинского листка». Мы рады товарищу, — писалось в газете «Амур». — Для нас, поборников прогресса, всякий шаг вперед, где бы он ни проявлялся, есть торжество».

Газета сплотила вокруг себя передовых людей не только Кяхты, но и многих мест Забайкалья. Активными корреспондентами стали М. Зензинов из Нерчинска, П. Кельберг из Селенгинска. Много писем, информации торгового характера присылали из Пекина, Ханькоу, Шанхая, Тяньцзиня, Калгана агенты кяхтинского купечества И. Нерпин, Н. Иванов, И. Сабашников, Н. Головкин, М. Шевелев. Последний, прекрасно изучив китайский язык, стал своего рода корреспондентом-переводчиком. Так, он перевел указ китайского императора о смерти французского адмирала Проте, убитого во время восстания тайпинов в 1862 году.

«Этому изданию, — писал П. Першин-Караксарский, — обрадовались, точно светлому Христову Воскресению, и всеми мерами ему способствовали: собирали для него сведения, писали статьи, вербовали подписчиков. Явилась местная обличительная литература, всполошившая весь чиновный мир».

Статья М. Бестужева и другие публикации «Листка» насторожили администрацию края. Председатель Совета главного управления Восточной Сибири генерал Жуковский сделал замечание градоначальнику Кяхты Деспот-Зеновичу за разрешение к печати статьи Мерцалова с критикой священника, статьи «Кнут в Монголии» и письма Бестужева. Генерал-губернатор М. Корсаков поддержал Жуковского. Но поразительной оказалась реакция Деспот-Зеновича, одного из редких прогрессивных администраторов того времени. Он смело и с достоинством ответил Корсакову, что «честная, откровенная полемика не может не быть допущена. Как цензор, будучи обязан не стеснять печати без уважительной причины и законного основания, я не имел права не пропустить и статьи Бестужева, в которой он высказывал свое личное мнение о воспитательницах, не задевая никого персонально».

Догадываясь о сгущающихся тучах, Деспот-Зенович закончил письмо так: «Я постоянно защищал свободу торговли и частной деятельности. И в те немногие дни, которые мне остается провести здесь, я не изменю своим убеждениям и твердо буду стоять за свободу, и пока я здесь, не позволю, чтобы самовластие таможни находило себе место в Кяхте».

Огромнейшую роль в открытии «Кяхтинского листка» и, выражаясь современным яаыком, в организации и сплочении редакционного коллектива, авторского актива газеты сыграл преподаватель уездного училища Петр Саввич Андруцкий — однокашник по институту и духовный брат Добролюбова. Именно общность идейных взглядов, твердость духа, самоотвержение в личной жизни и позволили Андруцкому во многом повторить жизненный подвиг Добролюбова. Вряд ли можно сравнивать масштабы их деятельности, звучание столичного журнала и провинциального листка, но эта первая забайкальская газета фактически зеркально отразила накал острой идейной борьбы начала 60-х годов, разгоревшейся и в центре России, и на ее далекой окраине.

К сожалению, общность судеб однокашников проявилась и в скоротечной чахотке и преждевременной смерти Андруцкого, который всего на год пережил своего знаменитого друга. Из-за этого издание «Кяхтинского листка» прекратилось в сентябре 1862 года, всего через пять месяцев со дня выхода первого номера. Помня о том, что Андруцкому понадобилось целых два года, чтобы получить разрешение на выход газеты, Деспот-Зенович не захотел начинать новый тур челобития и унижений перед властями. И обстановка подсказывала, что разрешения на этот раз не дадут.

Вскоре «реакционная волна» все-таки докатилась до Восточной Сибири. Воскресные школы как «рассадники материализма и социалистической пропаганды» были закрыты в Иркутске, Кяхте, Чите. Отправлен в отставку губернатор Забайкалья Б. Кукель: формально в наказание за бегство Бакунина через Амур за границу, а по сути — за передовые взгляды, многолетнюю дружбу с братьями Бестужевыми и другими декабристами. За серию статей, разоблачающих безобразия на Амуре, выслан из Читы в Европейскую часть страны Дмитрий Завалишин. Единственный в своем роде случай. Выражая ему сочувствие, М. Бестужев написал ему, что предвидел это давно. «Ты обольстился звуком: гласность, но в России эта гласность еще долго будет трубою, которую будет затыкать капельмейстер в мундире». Далее Михаил Александрович сообщает, что его письма В. Штейнгейлю об Амуре «ходят в Петербурге из рук в руки, наконец попали в руки царя. Я этим обстоятельством очень доволен: во-первых, он в них не увидит противоречия твоим статьям, а во-вторых, и его (то есть самого царя! — В.Б.) я не пощадил, потому что, как ты ни обвиняй графа (имеется в виду Н. Муравьев-Амурский. — В.Б.), коренное зло есть: половинные меры и недостаток энергий в высшем правительстве».

Отныне чтение и распространение «искандерщины» стало уже криминалом, но, несмотря на это и вопреки всему, издания Герцена продолжали поступать в Сибирь из Китая чайными караванами Старцева. Призыв Герцена к декабристам и их потомкам присылать письма и мемуары, брошенный в «Полярной звезде» еще в 1857 году, начал давать всходы. В острой идейной борьбе конца 50 — начала 60-х годов воспоминания декабристов братьев Бестужевых, Матвея Муравьева-Апостола, Ивана Якушкина, опубликованные Герценом, сыграли огромную роль, о чем свидетельствуют признания как друзей, так и врагов.

Так, П. Вяземский, прочитав воспоминания декабристов, писал: «Ни в одном из них нет и тени раскаяния и сознания, что они затеяли дело безумное, не говоря уже, преступное. Они ничего не забыли и ничему не научились. Они увековечились и окостенели в 14 декабря. Для них и после 30 лет не наступило еще 15 декабря, в которое могли бы они отрезвиться и опомниться». Эти строки, принадлежащие человеку, в котором давно отгорели «души прекрасные порывы», лучше иных хвалебных слов говорят об остроте и злободневности воспоминаний братьев Бестужевых и их соратников.

Так декабристы в конце 50 — начале 60-х годов вновь вышли на арену борьбы с самодержавием. Таким образом, декабристы не только разбудили Герцена, но и помогли пробудить интерес передовой России к их делу, за которое они пошли под картечь и на виселицу.

Только в свете всего этого можно представить, какое важное дело вершили молодые кяхтинцы, иркутяне, помогая Герцену в распространении его трудов, и какому риску подвергал себя и своих помощников сын Н. Бестужева Алексей Старцев. Он рисковал и своей торговой деятельностью, и прекрасным местом, приносившим ему огромные доходы, и даже личной свободой, ведь в случае разоблачения его могли не просто отозвать в Россию, лишить всех прав, но и сослать на каторгу.

И вот однажды дело повисло на волоске. В кяхтинском гостином дворе помощник Старцева таможенник Владимир Мильер, присутствуя при разгрузке очередного верблюжьего каравана, отложил в сторону особо помеченные коробки, в которых вместо чая были запакованы «Колокол» и «Полярная звезда». Один из грузчиков обратил внимание, что коробки гораздо тяжелее обычных. На беду рядом оказался пограничный комиссар, вполне возможно, тот самый В. Карпов, который доносил о том, что газета ведет всех на распятие. Услышав это, он потребовал распечатать коробки и.

Владимира Мильера тут же схватили, но он как-то сумел скрыть нити, ведущие в Тяньцзинь, и Старцев остался в тени. Мильера отстранили от таможенной службы и перевели в Нерчинск. Легкий исход произошел оттого, что он был сыном Юлия Георгиевича Мильера — гувернера в иркутском доме декабриста Сергея Волконского, сын которого Михаил стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. В детстве они фактически росли вместе, дружили, и Михаил Волконский замял дело, посодействовав смягчению наказания. Между прочим, в то время, когда В. Мильер жил в Нерчинске, его родной дядя Жан Батист Мильер стал одним из активнейших деятелей Парижской коммуны, редактировал газету коммунаров, а после жестокого подавления Коммуны был расстрелян.

После выхода закона, по которому все издаваемое Герценом подлежало уничтожению и изъятию из библиотек, во многих местах Восточной Сибири комплекты «Колокола» и «Полярной звезды» остались нетронутыми. Так, управляющий Нерчинскими заводами, известный прогрессивный горный инженер Оскар Дейхман сохранил в своей библиотеке все имевшиеся у него издания Герцена.

А караваны Старцева продолжали доставлять их из Китая в Кяхту, откуда они расходились по всей Сибири. Попробуйте проследить маршрут доставки подпольной литературы по карте мира и вы поразитесь грандиозности этой фактически кругосветной эстафеты. Пароходы из Лондона шли через Атлантику с остановками в Дакаре (запад Африки), Кейптауне, на островах Мадагаскар, Цейлон. Далее Сингапур — Сайгон (ныне Хошимин) — Гонконг — Шанхай — Тяньцзинь. А сухопутный маршрут по Китаю мне посчастливилось уточнить в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина: Тяньцзинь — Пекин — Чжан-Цзянкоу — (Калган) — Эрлянь. На территории Монголии: Улан-Ула — Сайншанд — Хара-Айраг — Урга — Зун-хара — Маймачин (ныне Алтан-Булак) — Кяхта.

Были и другие каналы проникновения слова Герцена — через западные границы, в частности через Константинополь, через Николаевск-на-Амуре и даже, как доказывают ученые, через Аляску, которая до 1866 года входила в Русскую Америку! Какие огромные пространства! Как сложно, рискованно было все! Взять хотя бы финансовую сторону — сколько денег нужно было для транспортировки! Конечно, Герцен был богат, однако расходы столь велики, что ему пришлось дать объявление в «Колоколе» с просьбой присылать деньги для помощи «нашему общенародному делу». И к нему стали поступать средства от самых разных лиц со всех концов России, в том числе и из Кяхты. Нет сомнения в том, что среди добровольных кредиторов оказались и те, кто лично встречался с ним, — кяхтинцы Филипп Сабашников, Василий Кандинский, В. Боткин, иркутяне Н. Белоголовый, Н. Пестерев и другие, а также те, кто заочно способствовал распространению изданий Герцена — Алексей Старцев, Алексей Лушников, Иван Токмаков. Впрочем, кто-то из них мог тоже лично встретиться с ним. Определить точнее, кто помогал в те далекие годы, очень и очень трудно.

Помощь Герцену со стороны сибиряков заключалась не только в денежных средствах, доставке изданий из Лондона, но и в огромной моральной поддержке, которая вооружала и вдохновляла Герцена и Огарева на продолжение беспримерной в истории борьбы с самодержавием из-за кордона. Набат «Колокола» не просто тревожил слух врагов и поклонников вольной печати. Ведь благодаря герценовской критике не был назначен министром внутренних дел Я. Ростовцев, сняты с постов генерал-губернатор Москвы Закревский, генерал-губернатор Западной Сибири Гастфорд, не назначен, как предполагалось, наместником Кавказа или Польши Н. Муравьев-Амурский.

И хотя реакционная волна захлестнула воскресные школы, приостановила издание «Амура», «Кяхтинского листка» и множество других прекрасных начинаний, произведения Герцена, несмотря на неимоверные трудности и риск, продолжали распространяться по России. Общеизвестен факт, что «Колокол» и «Полярная звезда» продавались на Нижегородской ярмарке. Некоторые историки утверждают, что именно отсюда они попадали в Сибирь. А мне кажется, могло быть и наоборот. И вот почему.

Талантливый иркутский публицист, горячий поклонник Герцена Евгений Рагозин поддерживал постоянную связь с Нижним Новгородом, где его брат Виктор был управляющим пароходного общества «Дружина» и развозил, рассылал по всей Волге воззвания Герцена «К молодой России», «Золотые грамоты», «Колокол» и другие нелегальные издания. По доносу Виктор был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Не исключена возможность того, что именно Е. Рагозин, получая эти издания из Кяхты, пересылал их из Иркутска в Нижний Новгород.

Борьба за гласность закончилась принятием в 1865 году пресловутого валуевского закона о печати, окончательно спеленавшего всю печать страны. Но и тогда иркутская газета «Сибирский вестник» позволила себе выступить со следующим чуть ли не самоубийственным воззванием:

«Громите, разоблачайте наши административные и общественные недостатки. клеймите и разглашайте все то, что только нарушает благо граждан и уродует и без того эту жалкую жизнь, только не молчите, не молчите, ради бога, сидя в захолустьях и отдаленных местечках. Вот каковыми правилами должны руководствоваться публицисты, изобличающие эту жизнь, если желают содействовать правительству в его преобразованиях и, любя родину, желают ей развития и процветания.

Пора уже и нам скинуть маску и называть предметы их собственными именами, пора уже не бояться света и гласности из-за каких-нибудь гнусных, своекорыстных расчетов, из-за потери теплого местечка или начальнического благоволения».

Автором этой статьи был профессор Афанасий Прокофьевич Щапов, сын сельского пономаря и бурятки, изгнанный за острые выступления и лекции из Казани, а затем из Петербурга в Сибирь. Его имя пользовалось авторитетом у передовых людей, но жизнь оборвалась, к сожалению, рано — он умер 46-летним в 1876 году.

Имена и деяния многих кяхтинцев, иркутян, названные выше, стали известны мне гораздо позднее. Написанное здесь — плод долгих разысканий в архивах и старых книгах, журналах, газетах. А тогда, увидев фамилию В.С. Кандинского среди добровольных помощников Герцена, я не знал его имени, отчества, не знал, кем он приходится художнику В. Кандинскому. Меня больше волновала судьба Алексея Старцева и его детей, внуков. Ведь найти их — значило найти потомков Николая Бестужева.

1. Китайские фамилии даются по ранее принятому в русском языке написанию (теперь написали бы Минцзинь).

2. Лестница Иакова — библейское сказание о лестнице, ведущей к небу, которую Иаков видел во сне.