Что такое Новая Москва, кому она нужна и где это находится? The Village разбирается, что происходит на новых территориях, присоединённых к Москве: кто там живёт, что там производят и зачем это все был

— поселение (муниципальное образование и административная единица) в составе Новомосковского административного округа Москвы.

Образовано в 2005 году как городское поселение Московский в составе Ленинского муниципального района Московской области[1], включило город Московский и ещё 8 населённых пунктов позже упразднённого[3] Московского сельского округа[1]. 1 июля 2012 года передано в состав Москвы.

Административный центр находится в городе Московском.

Символика[править | править код]

На эмблеме района изображена скульптурно-архитектурная композиция «Аисты» на фоне костела Святого Симона и Святой Елены. Оба объекта расположены на площади Независимости — главной площади района.

Композиция «Аисты», размещенная на кровле крупнейшего подземного общественно-торгового , символизирует мирную и независимую Беларусь. Три аиста — это три республики: Беларусь, Россия и Украина, объединённые венком дружбы народов и общим гнездом — единой историей трех стран. Костел Святого Симона и Святой Елены — памятник архитектуры республиканского значения начала ХХ века.

Аисты на фоне костела — это стремление в будущее на фоне многовековой истории[6].

История

Территория района в XIX веке принадлежала Балахнинскому уезду. Существовало 5 деревень — Бурна́ковка (территория нынешнего Бурнаковского микрорайона), Горнушкино (между нынешними улицей Буревестника и стадионом «Старт»), Княжи́ха (современные улицы Рябцева и Красных Зорь), Костари́ха (в районе Московского шоссе, недалеко от нынешней одноименной железнодорожной станции), Ратма́ниха (часть улицы Березовской, прилегающая к Московскому шоссе), село Варя (ныне станция «Варя»). Жители указанных деревень занимались кузнечным («шиповка») и гвоздильным («делание гвоздей») ремёслами, производством бубенчиков и колокольчиков, плетением рыболовных сетей, выделкой кож, шерстобитным промыслом и т. д.

1 июля 1936 года из частей Сормовского и Сталинского районов создан Кагановичский район. В состав его вошла большая часть территории современного Московского района города Нижнего Новгорода. В 1945 году из Сталинского района был выделен Канавинский район, Кагановичский район ликвидирован, а территория его присоединена к Сталинскому району. Указом председателя Верховного Совета от 08.05.1956 года Сталинский район упразднен, и территория его вошла в состав Сормовского района. И, наконец, Указом председателя Верховного Совета РСФСР от 9 декабря 1970 года был образован Московский район в современных границах.

География[править | править код]

Находится на юго-западе города между железнодорожной магистралью Минск — Брест и улицами Городской Вал, Кальварийской, Харьковской.

Улицы, по которым проходит граница Московского района:

Московская,
Бобруйская,
Ленинградская,
Свердлова,
Независимости проспект,
Городской Вал,
Кальварийская,
Романовская Слобода,
Харьковская,
Жукова проспект,
Прилукская,
Глаголева,
Ковалёва,
Кузнечная,
Минская кольцевая автомобильная дорога,
Курчатова.

Площадь района — 30 км².

Парки и скверы[править | править код]

Парк имени Михаила Павлова
Малиновский парк
Сендайский сквер
Маломедвежинский сквер
Грушевский сквер
Лютеранский сквер
Бобруйский сквер
Мемориальный сквер
сквер Жукова (сквер им. Жукова)
сквер Минина
сквер Адама Мицкевича
сквер Полянка
Фанипольский сквер
сквер Акрестина
сквер у улиц Хмелевского и Карла Либкнехта

Органы власти

Органами власти поселения являются[14]:

Глава поселения Московский— высшее должностное лицо муниципального образования (избирается гражданами на основании всеобщего равного и прямого избирательного права при тайном голосовании сроком на 4 года[15];
Администрация поселения— исполнительно-распорядительный орган местного самоуправления[16];
Совет депутатов— выборный представительный орган местного самоуправления (15 депутатов, избираемых сроком на 4 года[17]).

Главой администрации поселения является Андрецова Дания Абдулбяровна; председателем Совета депутатов и главой поселения — Чирин Владимир Юрьевич[18].

Население[править | править код]

Численность — 301 667 человек (на 1 января 2020 года)[1].

Плотность населения составляет 9484 человека на км², что в 1,7 раза выше, чем по городу Минску. Средний возраст по переписи 1999 года составил 32,9 лет (мужчин — 32,1, женщин — 34,3). Каждый девятый житель района — пенсионер.

По данным переписи в районе проживают представители более 100 национальностей и народностей, большинство из них 81,8 % — белорусы, 13,7 % — русские, 2,1 % — украинцы. Белорусский назвали родным языком 74,7 % жителей района. Язык, на котором обычно разговаривают дома, 71,9 % населения определило русский.

Численность населения (по годам)[1]1996200020012002200320042005200620072008217 600↗ 226 632↗ 230 342↗ 236 654↗ 239 387↗ 241 396↗ 246 504↗ 252 658↗ 255 146↗ 259 0062009201020112012201320142015201620172018↗ 260 070↗ 271 009↗ 273 917↗ 276 028↗ 276 316↗ 279 884↗ 284 531↗ 291 599↗ 296 005↗ 301 6672019↗ 302 957

Отрывок, характеризующий Поселение Московский

«Ах, скорее, скорее вернуться к тому времени, и чтобы теперешнее все кончилось поскорее, поскорее, чтобы оставили они меня в покое!» Лысые Горы, именье князя Николая Андреича Болконского, находились в шестидесяти верстах от Смоленска, позади его, и в трех верстах от Московской дороги. В тот же вечер, как князь отдавал приказания Алпатычу, Десаль, потребовав у княжны Марьи свидания, сообщил ей, что так как князь не совсем здоров и не принимает никаких мер для своей безопасности, а по письму князя Андрея видно, что пребывание в Лысых Горах небезопасно, то он почтительно советует ей самой написать с Алпатычем письмо к начальнику губернии в Смоленск с просьбой уведомить ее о положении дел и о мере опасности, которой подвергаются Лысые Горы. Десаль написал для княжны Марьи письмо к губернатору, которое она подписала, и письмо это было отдано Алпатычу с приказанием подать его губернатору и, в случае опасности, возвратиться как можно скорее. Получив все приказания, Алпатыч, провожаемый домашними, в белой пуховой шляпе (княжеский подарок), с палкой, так же как князь, вышел садиться в кожаную кибиточку, заложенную тройкой сытых саврасых. Колокольчик был подвязан, и бубенчики заложены бумажками. Князь никому не позволял в Лысых Горах ездить с колокольчиком. Но Алпатыч любил колокольчики и бубенчики в дальней дороге. Придворные Алпатыча, земский, конторщик, кухарка – черная, белая, две старухи, мальчик казачок, кучера и разные дворовые провожали его. Дочь укладывала за спину и под него ситцевые пуховые подушки. Свояченица старушка тайком сунула узелок. Один из кучеров подсадил его под руку. – Ну, ну, бабьи сборы! Бабы, бабы! – пыхтя, проговорил скороговоркой Алпатыч точно так, как говорил князь, и сел в кибиточку. Отдав последние приказания о работах земскому и в этом уж не подражая князю, Алпатыч снял с лысой головы шляпу и перекрестился троекратно. – Вы, ежели что… вы вернитесь, Яков Алпатыч; ради Христа, нас пожалей, – прокричала ему жена, намекавшая на слухи о войне и неприятеле. – Бабы, бабы, бабьи сборы, – проговорил Алпатыч про себя и поехал, оглядывая вокруг себя поля, где с пожелтевшей рожью, где с густым, еще зеленым овсом, где еще черные, которые только начинали двоить. Алпатыч ехал, любуясь на редкостный урожай ярового в нынешнем году, приглядываясь к полоскам ржаных пелей, на которых кое где начинали зажинать, и делал свои хозяйственные соображения о посеве и уборке и о том, не забыто ли какое княжеское приказание. Два раза покормив дорогой, к вечеру 4 го августа Алпатыч приехал в город. По дороге Алпатыч встречал и обгонял обозы и войска. Подъезжая к Смоленску, он слышал дальние выстрелы, но звуки эти не поразили его. Сильнее всего поразило его то, что, приближаясь к Смоленску, он видел прекрасное поле овса, которое какие то солдаты косили, очевидно, на корм и по которому стояли лагерем; это обстоятельство поразило Алпатыча, но он скоро забыл его, думая о своем деле. Все интересы жизни Алпатыча уже более тридцати лет были ограничены одной волей князя, и он никогда не выходил из этого круга. Все, что не касалось до исполнения приказаний князя, не только не интересовало его, но не существовало для Алпатыча. Алпатыч, приехав вечером 4 го августа в Смоленск, остановился за Днепром, в Гаченском предместье, на постоялом дворе, у дворника Ферапонтова, у которого он уже тридцать лет имел привычку останавливаться. Ферапонтов двенадцать лет тому назад, с легкой руки Алпатыча, купив рощу у князя, начал торговать и теперь имел дом, постоялый двор и мучную лавку в губернии. Ферапонтов был толстый, черный, красный сорокалетний мужик, с толстыми губами, с толстой шишкой носом, такими же шишками над черными, нахмуренными бровями и толстым брюхом. Ферапонтов, в жилете, в ситцевой рубахе, стоял у лавки, выходившей на улицу. Увидав Алпатыча, он подошел к нему. – Добро пожаловать, Яков Алпатыч. Народ из города, а ты в город, – сказал хозяин. – Что ж так, из города? – сказал Алпатыч. – И я говорю, – народ глуп. Всё француза боятся. – Бабьи толки, бабьи толки! – проговорил Алпатыч. – Так то и я сужу, Яков Алпатыч. Я говорю, приказ есть, что не пустят его, – значит, верно. Да и мужики по три рубля с подводы просят – креста на них нет! Яков Алпатыч невнимательно слушал. Он потребовал самовар и сена лошадям и, напившись чаю, лег спать. Всю ночь мимо постоялого двора двигались на улице войска. На другой день Алпатыч надел камзол, который он надевал только в городе, и пошел по делам. Утро было солнечное, и с восьми часов было уже жарко. Дорогой день для уборки хлеба, как думал Алпатыч. За городом с раннего утра слышались выстрелы. С восьми часов к ружейным выстрелам присоединилась пушечная пальба. На улицах было много народу, куда то спешащего, много солдат, но так же, как и всегда, ездили извозчики, купцы стояли у лавок и в церквах шла служба. Алпатыч прошел в лавки, в присутственные места, на почту и к губернатору. В присутственных местах, в лавках, на почте все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокоивать друг друга. У дома губернатора Алпатыч нашел большое количество народа, казаков и дорожный экипаж, принадлежавший губернатору. На крыльце Яков Алпатыч встретил двух господ дворян, из которых одного он знал. Знакомый ему дворянин, бывший исправник, говорил с жаром. – Ведь это не шутки шутить, – говорил он. – Хорошо, кто один. Одна голова и бедна – так одна, а то ведь тринадцать человек семьи, да все имущество… Довели, что пропадать всем, что ж это за начальство после этого. Эх, перевешал бы разбойников… – Да ну, будет, – говорил другой. – А мне что за дело, пускай слышит! Что ж, мы не собаки, – сказал бывший исправник и, оглянувшись, увидал Алпатыча. – А, Яков Алпатыч, ты зачем? – По приказанию его сиятельства, к господину губернатору, – отвечал Алпатыч, гордо поднимая голову и закладывая руку за пазуху, что он делал всегда, когда упоминал о князе… – Изволили приказать осведомиться о положении дел, – сказал он. – Да вот и узнавай, – прокричал помещик, – довели, что ни подвод, ничего. Вот она, слышишь? – сказал он, указывая на ту сторону, откуда слышались выстрелы. – Довели, что погибать всем… разбойники! – опять проговорил он и сошел с крыльца. Алпатыч покачал головой и пошел на лестницу. В приемной были купцы, женщины, чиновники, молча переглядывавшиеся между собой. Дверь кабинета отворилась, все встали с мест и подвинулись вперед. Из двери выбежал чиновник, поговорил что то с купцом, кликнул за собой толстого чиновника с крестом на шее и скрылся опять в дверь, видимо, избегая всех обращенных к нему взглядов и вопросов. Алпатыч продвинулся вперед и при следующем выходе чиновника, заложив руку зазастегнутый сюртук, обратился к чиновнику, подавая ему два письма. – Господину барону Ашу от генерала аншефа князя Болконского, – провозгласил он так торжественно и значительно, что чиновник обратился к нему и взял его письмо. Через несколько минут губернатор принял Алпатыча и поспешно сказал ему: – Доложи князю и княжне, что мне ничего не известно было: я поступал по высшим приказаниям – вот… Он дал бумагу Алпатычу. – А впрочем, так как князь нездоров, мой совет им ехать в Москву. Я сам сейчас еду. Доложи… – Но губернатор не договорил: в дверь вбежал запыленный и запотелый офицер и начал что то говорить по французски. На лице губернатора изобразился ужас. – Иди, – сказал он, кивнув головой Алпатычу, и стал что то спрашивать у офицера. Жадные, испуганные, беспомощные взгляды обратились на Алпатыча, когда он вышел из кабинета губернатора. Невольно прислушиваясь теперь к близким и все усиливавшимся выстрелам, Алпатыч поспешил на постоялый двор. Бумага, которую дал губернатор Алпатычу, была следующая: «Уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтобы оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22 го числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов отечества или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их». (Предписание Барклая де Толли смоленскому гражданскому губернатору, барону Ашу, 1812 года.) Народ беспокойно сновал по улицам. Наложенные верхом возы с домашней посудой, стульями, шкафчиками то и дело выезжали из ворот домов и ехали по улицам. В соседнем доме Ферапонтова стояли повозки и, прощаясь, выли и приговаривали бабы. Дворняжка собака, лая, вертелась перед заложенными лошадьми. Алпатыч более поспешным шагом, чем он ходил обыкновенно, вошел во двор и прямо пошел под сарай к своим лошадям и повозке. Кучер спал; он разбудил его, велел закладывать и вошел в сени. В хозяйской горнице слышался детский плач, надрывающиеся рыдания женщины и гневный, хриплый крик Ферапонтова. Кухарка, как испуганная курица, встрепыхалась в сенях, как только вошел Алпатыч. – До смерти убил – хозяйку бил. Так бил, так волочил. – За что? – спросил Алпатыч. – Ехать просилась. Дело женское! Увези ты, говорит, меня, не погуби ты меня с малыми детьми; народ, говорит, весь уехал, что, говорит, мы то? Как зачал бить. Так бил, так волочил! Алпатыч как бы одобрительно кивнул головой на эти слова и, не желая более ничего знать, подошел к противоположной – хозяйской двери горницы, в которой оставались его покупки. – Злодей ты, губитель, – прокричала в это время худая, бледная женщина с ребенком на руках и с сорванным с головы платком, вырываясь из дверей и сбегая по лестнице на двор. Ферапонтов вышел за ней и, увидав Алпатыча, оправил жилет, волосы, зевнул и вошел в горницу за Алпатычем. – Аль уж ехать хочешь? – спросил он. Не отвечая на вопрос и не оглядываясь на хозяина, перебирая свои покупки, Алпатыч спросил, сколько за постой следовало хозяину. – Сочтем! Что ж, у губернатора был? – спросил Ферапонтов. – Какое решение вышло?

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎