"Не покидай свою планету" по А.де Сент-Экзюпери в "Современнике", реж.Виктор Крамер, дир.Юрий Башмет

Крамер, давно работающий на стыке драмы, цирка и современного искусства, то есть в том же направлении, что и другие питерские умельцы - Могучий, Исаев, Диденко и т.д. - почему-то оказался с годами в их тени, и в последние годы, я слыхал, занимается больше постановкой корпоративов, свадеб, других частных торжеств. В Москве он ничего "публичного" не делал, кажется, после "Той самой Дульсинеи" в МТЮЗе, очень занятного спектакля по пьесе Володина, с трудом и не в срок выпущенного, совсем ненадолго задержавшегося в репертуаре, почти никем незамеченного с и тех пор прочно, к сожалению, забытого:

"Не покидай свою планету", конечно, устроен чуть попроще, но тоже неожиданно. И не только по оформлению, по использованию визуальных примочек, хотя с этим тоже все в порядке. Подиум, на котором размещается ансамбль Юрия Башмета "Солисты Москвы" вместе со своим руководителем как бы "накрывается" своего рода эстрадной "ракушкой", она же - внутренняя сторона изъеденной эрозией скалы посреди пустыни, она же - будто гигантская морская раковина, затерянная с дальних времен, когда на месте песков еще бурлило море, и она же в чисто функциональном плане служит экраном для видеопроекций. А перед оркестром - песочница, куда упал, словно вернувшись в детство, сбитый, ну или, во всяком случае, потерпевший крушение летчик. В очередь с Константином Хабенским должен работать Артур Смольянинов, но его я с трудом представляю на том же месте, слишком много - и таланта, и умения, и сугубо человеческого, житейского опыта - требуется от исполнителя, чтоб полноценно освоить драматургическую композицию Крамера. Уходя от пересказа содержания хрестоматийного текста, от "чтения по ролям", Крамер движется в сторону "психодрамы" (наиболее успешно разработанной как раз франкоязычным театром). Его герой, единственный "реальный" герой - летчик, который, умирая от жара и жажды, грезит наяву, то путешествуя по космическим закоулкам, то общаясь с пустынными животными, то по собственным воспоминаниям.

Вообще, строго говоря, и без посторонней помощи нетрудно прочитать "Маленького принца" как солипсистскую притчу, а в герое увидеть "воображаемого друга" рассказчика - я бы даже сказал, подобный подход лежит на поверхности, но в театральной практике лично мне встречается впервые, да еще воплощенный столь внятно, наглядно. Обитатели планет, встреченных принцем на его пути - это дутые фигуры, в буквальном смысле: монарх-шар, превращенный в подобие рюкзака за плечами у рассказчика, треугольный честолюбец, кубический банкир, фонарщик в виде цилиндра с "набалдашником"-лампочкой. то есть не социальные роли в первую очередь, но скорее ипостаси одной и той же личности, возможности "взросления" для героя, заложенная в его собственном характере альтернатива при выборе жизненного пути. Причем физиономии обитателей встречных планет, что характерно - тот же Хабенский, но каждый образ ярко-индивидуален, конечно, это все шаржи, но с удивительной выдумкой придуманные и с блеском сыгранные, а взаимодействие "живого плана" с видеопроекциями актера выстроено виртуозно, и попутно удается еще со всей возможной легкостью на поворотах вышутить какие-нибудь актуальные, болевые точки текущего момента (вроде назначения министра культуры); и поэксплуатировать дурацкую привычку местной публики аплодировать, если кто-то начинает хлопать на сцене (честолюбцу, как нетрудно догадаться, повезло). Роза - тиражированный через черно-белую фотографию женский образ, и потом разочарованный "принц" рвет и мнет фотки, бросает их на песок. Интереснее всего с лисом - виолончель, затянутая в экранирующую ткань, с нахлобученными на гриф очками, плюс выдернутый из партера зритель (на прогоне по-моему, все-таки, был подсадной. впрочем, не уверен и не важно) как воплощение "невзрослого", поучаемого субъекта. При этом игровая атрибутика - и нехитрая (ржавая трехногая табуретка с вращающимся круглым сиденьем, она же - обгорелый руль самолета), и внушительная (авиационный винт в натуральную, если не больше, величину, который техники проносят через зал и устанавливают в глубине сцены).

Композитором на проекте работал Кузьма Бодров, постоянный (за исключением недавнего "Последнего свидания в Венеции") соавтор Дмитрия Крымова. Впрочем, звучащая в исполнении "Солистов Москвы" музыка неслучайно покажется узнаваемой, а ее использование - несколько предсказуемым, особенно что касается Адажиетто из 5-й симфонии Малера. Куда более неожиданно звучит 3-я часть 1-й симфонии того же автора, не менее заезженная, но обработанная Бодровым таким образом, что тема траурного марша, сопровождающая путешествующее по внеземным мирам альтер-эго погибающего в пустыне рассказчика разнообразным образом обработана Бодровым, где-то ускорена в несколько раз, где-то варьирована. В финале, когда Хабенский, после всех монологов, интерактивов, пантомим и клоунад, вступает в прямое драматическое взаимодействие с дирижером, то бишь с Башметом, Юрий Абрамович и сам берется за альт - тут в ход идет сладкоголосый (на мой вкус - чересчур приторно для финала) Брамс. Опять-таки надо отдать должное вкусу и фантазии режиссера - оркестр у него не статусный, а полноценный художественный элемент театрального целого: в первой части представления музыканты в белом, затем, на "появлении" Лиса, они уходят и возвращаются, переодевшись в черное, оркестр здесь выступает в роли "хора", необходимого герою-протагонисту. А инструменты и даже отдельно смычки становятся знаковыми атрибутами театральной игры - в финале песочница "утыкана" смычками, они прорастают из нее, словно ирреальные экзотические цветы сквозь мертвый песок.

Но все равно зрелище держится не на видеопроекциях и не на музыкальной партитуре, а персонально на актере, на Константине Хабенском. Наблюдая, как он пересыпает песочек в пересекающих сцену лучах прожекторов противовоздушной обороны под тревожные сирены, а вместе с песком сыплется, утекает сквозь пальцы и время жизни своего персонажа и его многочисленных, разноплановых и различными средствами театральной выразительности воплощенных вариаций, ипостасей, альтер-эго - нельзя не вспомнить давнего бутусовского "Годо" (есть профессиональная запись, кстати): все-таки питерские корни и режиссера, и исполнителя не отсохли и обрубить их невозможно - драма оттеняется и прирастает эксцентрикой клоунады, слюнявая сентиментальность первоисточника оборачивается в сценической композиции иронической, а где-то и сардонической насмешкой, вплоть до откровенного абсурда; вышедшие в тираж и ставшие пошлыми благоглупостями афоризмы вроде "мы в ответе за тех, кого приручили" или "прибери свою планету" проборматываются актером ближе к финалу как бы невзначай, через запятую. Пожалуй, ни в "Гамлете", ни в "Контрабасе" Хабенский, двигаясь в том же направлении, не достигал такого точного сочетания драматизма и гротеска, хотя утверждать, что в работе с Крамером актер предъявил нечто прежде небывалое, раскрыл себя совершенно по-новому и превзошел сам себя тоже, наверное, было бы преувеличением. Просто в "Не покидай свою планету" сошлось, видимо, все удачно - и требующий выхода запас актерской энергии Хабенского (а изначально идея проекта исходила от него), и давно не реализованные полноценно режиссерские амбиции Крамера, и организационные возможности Башмета.

Что касается Сент-Экзюпери - рискну предположить, я не единственный, кого "Маленький принц" отталкивает своей сентиментальностью, прикрывающий морализм, этический догматизм. Но как раз морализаторства в спектакле Крамера-Хабенского-Башмета и нет, не предполагается "урока", и адресован он (если по-настоящему художественное произведение вообще кому-то конкретно может быть "адресовано") определенно не детям, скорее наоборот, тем, кому уже пора оглянуться - пока не припекло, не случилось крушения - назад, на себя, на подходящую к концу жизнь, а жизнь имеет такую тенденцию, что подходит к концу всегда, хотя процесс в отдельных случаях может и затянуться.