Солнечные Рассказки Воздушный Блог для Флёр

Поместье Шантийи (Пикардия), территория людей:

Там же, территория лошадей, ежедневно с 6 до 13-ти:

Зачем вообще ездили? Вот зачем:

Жан Клуэ (1480–1541), много карандашных портретов, целая комната французских ренессансных людей, бережно, без изобразительного многословия, нарисованных черным и сангиновым карандашом, которые собственноручно изготавливал художник. Пару таких карандашей заныкал на память Франциск Первый — интересно, где они теперь?

Франсуа Жанович Клуэ (1510–1572), опять же много портретов, больше деталей, больше загадочности во взглядах. Многие из отпортретированных пережили Варфоломеевскую ночь. Впрочем, кое-кто и не пережил…

Сметана и Тюльпаны

Подлетаю к Питеру, смотрю вниз, думаю: как же я все-таки люблю сметану!

По саду своему, по весеннему разноцветью перед домом заскучала, однако, очень быстро.

Тридцать Три и Одна Треть Взгляда в Сторону Озера

Тёплым солнечным днём, где-то около часу, мы вышли на берег бухты Линдау. Я ахнула — и сразу же влюбилась.

Разве можно было остаться равнодушной к такой красоте. Рассеянно нащупала в кармане фотоаппарат и следующие несколько минут почти ежесекундно щёлкала бухту и набережную: в них было такое спокойное совершенство, что хотя бы его слепок хотелось непременно взять с собой.

Круглая бухта жила своей обычной, будничной жизнью — болтали туристы; просматривали газеты, поджидая свой обед, посетители ресторанов; качались пришвартованные лодки, покриривали у берега птицы, — и мне казалось бесконечно прекрасным каждое мгновение. Я не могла отвести глаз. Я не могла хотя бы немного отвлечься и сесть на скамейку на набережной. Я не могла закрыть глаза, потому что не хотелось упустить ни секунды этой красоты. Она, эта красота, вовсе не была удивительной. Она, судя по всему, была тут самым обыденным делом. Именно это и ошеломляло.

Баварский лев смотрел на юг — в ту же сторону, что и памятник Генералу Ли, с которым я здороваюсь каждое утро.

Должно быть, есть люди с работой в Швейцарии и домом и Линдау, и по утрам проплывают они на своих лодках мимо царственного кошачьего индивида. Может быть, взглянув снизу на полуметровый львиный клык, приподнимают тирольскую шапочку с пером. А может салютуют тростью или посылают воздушный поцелуй. И, вернувшись вечером домой, садятся ужинать за один из тех столиков, что ступеньками спускаются от гостиниц к набережной, и поднимают в его сторону бокал местного белого вина — или кружку с пивом.

Zum Wohl. Auf Ihre Gesundheit. Prost.

После третьей можно спокойно идти спать. Понятно, что не следует беспокоиться: у тебя в 12 доме — Лев. 😉 С наступлением темноты статный зверь, несомненно, спускается с пьедестала и обходит владенья свои по периметру: пойдёт направо, песнь заводит; налево — сказку говорит.

«Плавает в oзере Линдау,

Прикованный к берегу цепью..» — писал поэт.

Цепь — это железнодорожный мост, который соединяет круглый, как пуговица, остров с землёй.

К рассвету лев вернётся.

В Линдау все спокойно…

Через несколько минут в устье появился крошечный кораблик. Я сфотографировала и его раз десять, не меньше.

Поэтические строчки вскипали в памяти, сталкивались друг с другом и вырывались восторженными всплесками цитат. Пушкина сменил Лермонтов. В затылок последнему тяжело задышал Вальтер Скотт.

Augustus конкретизировал и дополнил в том же ключе:

I walk the streets and ancient mists Engulf me in their golden swirl With bonds of wonder on my wrists My mind an incoherent whirl

A mockery of Fancy’s Flight The truth so ethereal seems In waking life I tasted Light But fair Lindau forever dreams

Из более-менее известных уроженцев Линдау обратил на себя внимание некий Германн Лингг, автор «Византийских Рассказов». Родился 22 января 1820, по образованию и профессии — военный врач.

Батальон, в котором служил Лингг, принимал участие в революционных событиях 1848, после которых впечатлительный поэт впал в депрессию и через пару лет покинул армию. Темы его стихов традиционно мрачны: чума, смерть, отчаяние, меланхолия, одиночество.

Лондонское «Субботнее Ревю» 1856 года отмечало «очень красивые ритмические гармонии» Лингга и «истинноое чувство» с которым он писал, хотя и посетовало на депрессивный тон его стихотворений. Интересно, однако, что было сказано о самом поэте:

«Всецело погружённый в свои видЕния, он забывает обо всём на свете, кроме детей и своей суприги, от которой его обыденная жизнь зависит так, как если бы он был дитём малым. Он подвержен видениям подобно нашему Блейку, и способен, как утверждают, вести беседы с существами духовного плана. К нему обращаются голоса и, по собственным словам поэта, он «не может им не ответить». Он рисует, хотя вернее будет сказать, думает, что это рисование. В каракулях, производимых его карандашом на бумаге, разобраться невозможно, они абсолютно невразумительны и тем самым разительно отличаются от рисунков Блейка, в которых обычно можно усмотреть какой-то смысл. Напротив, работы Лингга совершенно бесформенны — это старательно, со всем тщанием выполненные… пятна, в которых лишь сам автор видит человекоподобные формы, смешанные с духовными существами. Над каждой фигурой или предметом, символизирующим человека, простирается душа в виде громадной бесформенной массы. Словом, эти упражнения произведены сознанием очевидно ненормальным в как минимум в одной из областей, и они находятся в необычайном противоречии с прекрасными, подчас в высшей степени логичными строками, выходящими из-под его же пера. И тем не менее, [Лингг] говорит о [своих рисунках] с таким благоговением, как если бы они были результатом божественного откровения…»

Мне начинает казаться, что если я задержусь в Линдау хотя бы до вечера, я сама стану поэтом-песенником и по-совместительству художником человекообразных одухотворенностей.

Поэзия поэзией, а вот известен такой интересный, весьма приземленный факт: в Линдау ежегодно собираются нобелевские лауреаты. Нобелевец — не простачок, плохого не выберет. Заправляет встречами нынешняя владелица «острова цветов», расположенного на противоположном конце Боденского озера, Майнау — герцогиня Соня Бернадотт. (Да, прямая наследница наполеоновского генерала Жана-Батиста Бернадотта, 26 января 1763, которого в свое время шведы выбрали себе в короли.)

На обед мы испробовали местной свежей рыбы, а потом двинулись вдоль набережной, решив подойти поближе ко льву. Я всё искала взглядом липы — они изображены на гербе города. Почему липы, а не лев? Он, в отличие от лип, появился на берегу озера сравнительно недавно.

Боденское ведь не просто озеро — сквозь него течет Рейн, артерия германистости, её позвоночная гордость, символ и опора. Ещё (это я в последний раз о поэтах, честное слово) Вергилий писал, что Рейн отделяет германские племена от галлов. Народ тут давно живёт, тысячелетий семь-восемь. Раньше дома строили прямо на озере, на сваях. Последнюю сотню лет таких нет — но сваи остались.

Мы подошли вплотную кo льву. Клыки, герб, корона. Он так и не обернулся. Что ж, нас встретить будет поручено кому-нибудь другому.

Зазвонили городские колокола: видно, пора нам уезжать. Поспешили обратно, на набережную, откуда два шага до вокзала. Напоследок — ещё один долгий взгляд в сторону маяка, прощальный.

И тут слова, забравшиеся было в высоты мудрых вергилиев и романтических линггов, совсем уж кончились: в бухту неспешно вплывал одинокий белый лебедь. Он направлялся прямо к нам.

Что ж, с пернатыми да летучими все нормально у меня. То Карлсон прилетит, то дирижабль какой…то Лоэнгрин. 😉

Лебедь подплыл к самой кромке воды, близко-близко, поздоровался. Я улыбалась, как будто у меня на лице суставчик замкнулся. За какие-то пару часов тут, я успела загореть. Растаять. И по уши влюбиться — в местное солнце, в молчаливого льва, голосистые колокола, лебединые отражения в гладкой, как литой металл, воде, в снежные пики швейцарских Альп, в Лоэнгрина…

Нет, я не бросила в бухту монетку: я и так знаю, что вернусь. Любовь-то у меня с Линдау, кажется, взаимная.

Красные Тельца — 2, версия европейская

Ранним утром в пятницу мы отправились на прогулку вдоль Боденского озера: пустынный парк, густой туман, птицы. Озеро молчит — ни одной сколько-нибудь заметной волны.

Красная лодка оставлена на берегу, носом к воде. На лодке написано — «спасательная». (Марс, 12 дом; классика жанра. :))

Вечернее Солнце Констанца

Катамаран везёт нас по Боденскому озеру к городу Констанц. Мы смотрим как солнце уходит за горы, в Швейцарию.

Самолеты пролетают десятками, сотнями, не задерживаясь. Так, видно, повелось: в войну, жители не занавешивали окон, чтобы бомбардировщики подумали, что здесь живут не немцы, а швейцарцы. Граница совсем рядом, можно на автобусе подъехать и запросто её перейти. (Нам некогда было, мы в Швейцарию не пошли.)

Констанц на удивление мирный городок. Стоят в центре узенькие, как тома на библиотечной полке, раннесредневековые дома с названиями вместо номеров: У Весов, У Аиста, У Белого Медведя.

Номера, впрочем, есть — на фасадах написаны годы постройки: 1280, 1314, 1385.

Вот так спокойненько и существуют они последние лет 700-800. Из нервных нашли только одного: беспокоился лишь бравый парень, похожий на Буденного. Он бдит под окном: не крадется ли французский шпион, не планирует ли запад какую атаку?…

Боденский Буденный, думаю, может особенно не переживать: от резких перемен у Констанца иммунитет, суета на самолетиках поверху всё летает себе, так и не приземляясь. Такая вот в Констанце константа.

В старинном графстве Баден, на берегах Боденского озера охотно селятся лебеди… а не самолеты.

Собственно, из крупных воздухоплавающих прижилось только семейство дирижаблей. Их обтекаемые белые тела, чем-то похожие на сонных лебедей, видны над озером почти каждый день. Они не издают ни единого звука.

…чтобы тихо всё, плавно, спокойно, мирно…. одним словом, по-баденски…

Посольство Груш

В марте в городе цветут грушевые деревья, а неподалеку от моего дома находится… как выяснилось только теперь, в сезон цветения — их посольство.

Посольство Груш. Pearisian Embassy. Вот оно.

Еду мимо да и думаю: ай молодцы, у груш уже свое официальное представительство. Агентство Котов вот давно было — еще у Миязаки. Пора-пора!

А что если всякий вид-подвид растений-животных вдруг да задумает официально оформлять свои отношения с нами. и со всеми остальными. Коллегия Аистов, Конфедерация Арбузов, дипкорпус Лип, представительство Дикорастущих Бобовых. Появились бы у нас крысино-яблочные разговорники, давали бы по телеку курс разговорного садово-сиреневого, а детям в школе преподавались бы азы общения с крестоцветными и анализ политической истории дельфинов.

О, сложности перевода с лосиного на перечный. О, диалектные и сословные вариации употребления междометий среди пингвинов.

А дипломатический этикет. Ох, конечно, и он бы выработался — и посылали бы мы по новым, диковинным адресатам всяческие прошения и письма:

«Досточтимая Госпожа Слива!

Вернейшие и самые давние из Ваших поклонников и соседей, осмеливаемся Вас, несравненная, смиренно просить об одолжении. Не соблаговолите ли Вы повернуть Ваши восхитительные ветки самую малость от стены дома, дабы дать нам возможность полнее оценить совершенство Ваших непревзойденных форм…»

(Как-то отец притащил домой учебник французского эпистолярного этикета образца 1930х годов. Любопытно бы сейчас пролистнуть.)

Или же вот, пишем ноту в ЦК Муравьев:

«Товарищи муравьи! Убедительная просьба ограничить ваш наблюдательный контингент в помещении К128-24/89 (известное также как «кухня») до 200-300 рядовых единовременно.»

Эту последнюю, видимо, напишу и повешу-таки на входную дверь. Муравьи приходят к нам с инспецией каждую весну. Возможно, подозревают меня в хранении и производстве оружия муравьиного уничтожения (ОМУ). Вот было б у них представительство — я б обратилась туда. А так — только по наитью.

Хотя теперь, поскольку за углом у меня Посольство Груш… Может быть у них с муравьями договор, отдел переводчиков с грушевого на муравьиный, дружба и взаимопомощь, и они посодействуют? По-соседски. 😉

Фламинго

Гуси — есть. Утки — тоже есть. А фламинго — нет у нас.

Погодите-погодите. А это — что? Эти — …кто?

Эти — нет, не совсем птицы. Не поют, не кричат, крыльев не расправляют. Если летят- то только вниз.

Но кто-то приручил, усадил возле дома целую стаю. Фламинго — они ж самые разные бывают.

Судя по всему, здесь живет экемпляр Magnolia sargentiana. Обычно они все же любят места поюжнее; а здесь, в центре города, ее охраняют от холодов массивные каменные дома.

Колониальный Синий

Синий цвет неба, реки, залива, свободы, простора…дачи. Каждый мало-мальски смыслящий в колористике индивид вам сразу скажет, что если вы поркасили дом в синий или голубой, то заводить кота вам нужно только рыжего.

Хозаева свежевыкрашенной дачки на берегу Потомака, видимо, люди с понятием. Зимой они ангажировали в качестве секьюрити вот этого массивного котяру.

Зверь надумал перейти дорогу (на другой стороне ее — пляж, река, чайки) — а тут мы едем. Толковый кот: сел, поздоровался, подождал нас.

В прошлое воскресенье потеплело настолько, что сидеть в городе не было никакой мочи, и мы отправились трескать свежих устриц в небольшой курортный городок на южном берегу Потомака, неподалеку от устья.

Сто с хвостом лет назад здесь отдыхали те столичные жители, которым не по карману были европы, океанские просторы или модные «воды» (к слову, горных курортов на минеральных водах в Вирджинии насчитывалось около 160). Так, дача изобретателя телефона, Александра Грэма Белла, расположена именно здесь; окнами на Потомак. Противоположный берег — уже другой штат, Мэриленд.

В марте, когда тает снег в западно-вирджинских Аппалачах, Потомак разливается. Ни лодчонки не видно: только ранним утром выходят на устричный промысел редкие рыбаки.

Мы же обычно приезжаем на пол-дня, хотя можно бы и на все выходные. На даче Белла снять комнатку, отдохнуть в гамаке на крылечке, взять на прокат мототележку и покататься в ней вдоль пляжа.

Некоторые так и поступают. Летом в скромном мотеле образца ранних 50х, у самой воды селится дюжина канадцев; их легко опознать по акценту и снежной белизне, стремительно переходящей от пожароопасных оттенков красного к явно революционным.

А на закате 4 июля с пирса устраивают салют. Деревенский: всего несколько ракет и много шума. Многочисленные семьи выведут чад к реке, дошколята под обеспокоенным взглядами неуклюже устроившихся на покрывалах бабушек полезут в воду, и потом их будут потчевать жареными тут же, на пляже, сосисками. А кто-нибудь обязательно принесет массивную, как старый кадиллак, магнитолу, и латино-американские мотивы польются вдоль реки, в синь противоположного (бедного, темного) берега.

Всего в наскольких километрах выше по течению — Пентагон. А тут — чайки, рыбаки, устрицы и ракушки. Свежий ветер с залива и лодчонки в ряд. И распластанная по всему горизонту беспечная дачная синь.