Александр ПАВЛОВ: ЖИЗНЬ НА ЛЫСОЙ ГОРЕ
Тихомирова обдало отраженным светом солнца. Агонизировал будильник. Еще один чудесный день, великолепный и ненужный! Светлый день занялся, губы вспорхнули, как крылья. Хор херувимов, красный крап, сгиб скинии. Крадучись входим в этот мир, похмелье без мрака депре, жизо, пара. Уопуа'гзг! Розплющив очі. Двоятся силуэты, стойкий спазм. Скверно. Но почему? Переполнен скверной. Все «да», а еврей - «нет», болезнь человечества по Хуренито; начебто не еврей, а так масло любите, -молодуха, распаренная кухней нежно-розовая плоть. Посмотрим на переносицу, повращаем зрачками.
Телефон, постукивая вставной челюстью, наконец, прошепелявил часы и минуты. Греется вода для омие ОХОУО. Хриплый аккорд, спад воды, словно вывернутое блевотиной нутро. В ванной на трубах сушится тряпье. Пополощем банку. В самом деле они пьют урину и стучат зубами сто раз? Ага, того деда - лицо в угрях - звали Буриме - курлыкал и катал рифмы скороговоркой. Паста припекает, передний зуб вылазит, расчелинка спереди стала неприличной. Женолюб, дамский угодник, херувимчик Арис. Раз-опушка мыльной пены, два - научился бриться без станка - подравнять заливы бискайские бороды. А как звучно бывало скоблили! Лучше раз в году родить, чем каждый день бороду брить. Бороду брить. Густая щетина - хороший мужик. А хороший парень - это не профессия. На небесах тебя спросят о твоей профессий? Не рожа, а расписание поездов. Стереть, стереть, и поволоку с глаз убрать - материнскую томность. Веки набрякшие, глаза - щелки, а ресницы длинные, завитые. Обрамляют, осеняют, очерчивают, соблазняют, ласкают висок. На скате ресниц твои губы, твои глаза, я тоже за. Буриме, Мериме.
Какая чудная улыбка - привет, солнца озарял ее лицо. Трогательно: черные кудряшки, ликующий шов в ставнях. Детство. Хоть что-то было правдой. Покупала чай испитой вполцены. Сама она чай испитой, а какое самомнение, гордыня пифагорейская. Уже никому не споешь, не доверишься, нигде не найдешь ответа, и Ткачиков умер, и камин догорел. Потер за ухом, понюхал; палец. Наклоняйся, когда чистишь зубы -забрызгал все зеркало. Вот лицо труса и негодяя, преступная харя: в глазах Эммануель и дядюшка Онан. Никто и не позвонит. Никому ты не нужен, нет жены, дети разбросаны, будешь век коротать с сестрой, как врач Сиголов, миллионер и меценат. У мальчика воспаление и фокус в легких, откройте форточку, мамаша! Чайник вскипел, соберу стол. Играл в вист запросто, в сюртуке. C’estplusfort, quemoi! Самуэль Смальс подарил жене книгу. Он писал, она готовила завтрак, всего 15 минут с утра. А Сашка в сутане ксендза или пробста, в обрамлении белого воротника настоящий киноактер. Две свечи в цветах - от сына и от внука. Огонь в живых цветах. Целлулоидные цветы и жаркий воск. Надгробие не сделаешь. Не сдюжишь. Как дивно рисовал Ропет, а ты нет. Абреже, буриме.
Мелодия в виске утихла, ушел навязчивый тритон.
- Пап, здравствуй! - Сервус, кичи сойке лань*. - Тихомироврасцеловался с дочкой. - Как жилось в Венгрии? - Уже большущая, тридцать лет. - Глаза бархатно-опаловые, убегающие и нежные изломы надбровий. Носик, ротик. Тело гимнастки и танцовщицы. А главное, главное, что же главное? - Валится книга из рук, разговор упадает, бледнея.
- Финское солнышко, златокудрая Кунигунда. Дочь вынула ворох фотографий - вульгарные цвета, губы у девок как пунцовые презервативы, щеки будто натерты кирпичем. Ночное кабаре, анилиновые девочки танцуют на заказ. Эти совершенно неприличны. - Это москвичка, а эта из Рязани. - Все это сомнительно. - Па-ап, я тебе привезла подарок ко дню рождения. Джемпер - ко дню рождения. Отчиму - «Оппе1». Я пью за человека, чьей дочерью она не была, но всегда чувствовала в нем отца. А зять, такой симпатичный юноша, беда его, что любит ее без памяти. Ласковый, мужественный, за ним приезжает машина. Тихомиров поблагодарил за свитерок, пряча глаза, и задал вопрос, совсем для него не праздный. - Тебе платят за танцы, наверное, как примадонне варьете? -Три-четыре тысячи марок в месяц. - Тихомиров поражен, лицемерит, делает ошибку. - А ты не одолжишь мне долларов пятьдесят? Ну, двадцать?- Облизнул губы, униженный и. - Нет, папа, я денег не одалживаю, - и. оскорбленный. - Правильно, ведь я сам так оракульствовал когда-то. Еще: кредит портит отношения, хочешь потерять друга - е1з. - Вся вспоминается жизнь, так бесплодно в мечтах прожитая. Сгинь музычка. Похмелья несмолкаемый мотив. - А Егорушка? Я с ним говорил, он твердо обещал, это меня выручит. - У Егора нет как раз денег. - Тихомиров улыбнулся, посмотрел на свои стоптанные туфли, в пятнах штаны, посатанный ворот рубашки. Выразительное самосострадание, благостыня жалости. - Приходи на день рождения. - Не придет.
Тихомиров побрел к телефону-автомату. В телефонной будке топтался гундосый саврас. Народ терпеливо ждал. Тихомиров не выдержал: - Надо уважать людей, - Абонент, не отрывая мембрану от рта, скосил глаза на заявителя: Если будешь гавкать, я тебе нюх начищу. - В толпе рассмеялись.
- Сволочь, - подумал Тихомиров. - Надо ему показать, что я могу дать отпор. Может, пнуть, ему май-гери в пах. - При этой мысли он почувствовал обморочную слабость. Вот кончает говорить, подходит: - Ты же видишь, что разговор важный. А то глаза квадратные, кричит. Так можно по соплям схлопотать. - Понятно. Ну, вот и мы теперь позвоним, позвоним-с.
- Да, эмоции, страсти,аффекты - чушь, базарная распродажа. Творца ведь не унизят - рассуждал Тихомиров. Творить можно только из любви к прекрасному, мыслить звезды душами умерших дам. Как это у Фиччино: Что нисходит на землю как дыхание страсти, возвращается в мир красоты, как дух созидания. Постижения или созерцания? Постигнуть и любить, и больше ничего не надо. - Тихомиров был доволен собой. К кому сегодня пойти обедать? Пока приглашают.
Позвонил Сэм. На сей раз выразился жестко. Ему нужен просроченный долг. Деньги изрядные - 100 американских долларов. Где перезанять, уже нет заимодателей. Набор ложек не берут, стоил когда-то 65 рублей, приобрел для благодарности. Видио заложен, больше продать нечего. Майн-Рида, может быть, возьмут, да делу не поможет. Собранияразрознены, отдельные тома украдены. Квартиру в наем не берут - уж слишком запущена, хотя и паркет и кафель. Вот беда. Какая там беда, наоборот, момент церковного трезвения. - Я здоров, сияет яркий день, листяной дым, влекущие дали, простуженная земля под желтым деревом. Ветка сакуры на подоконнике или бледно-лиловая роза, их созерцание возвратит душевное здоровье. Место падения самоубийцы (а, говорят, его выбросили из окна), засыпано песком, а вчера там лежала груда плоти, уткнувшись лицом в асфальт. Сон на животе. Бедный, царство ему небесное. Набираю номер, номер-шмомер, лишь бы был здоров. Тихомиров согрел подмышкой ладошку. Кто? Кто? Переспрашивает. - Вы, помните были у меня, правда навеселе, ха-ха, проявили интерес к той вещичке. Ну, как же. Выслушайте меня, я совсем недорого прошу. Приношу извинения. Бац-барабац. Собственно, три комнаты тебе не нужны, если они не полнятся детскими голосами, то они терзаются кошмарами. Может быть, продать квартиру и по примеру предков эми. эми. эми. под знойное небо Аргентины. Все-таки развлечение, путешествие, влюбиться в Кло. Кому ты там нужен. А здесь кому? Отведать бушамеля. Звонил Сандро, Шандор, Искандер, Сашун. А больше никто, забытый всеми, позаброшен с молодых юных лет. И Нестор, младший, сквозь слезы видится миханошей.
Но почему люди не поняли какой я нежный, какой я добрый; сильный и красивый. Он представил этот ликующий мир, который ответил ему непониманием, не оценил его изысканности и богатства души, всех этих красоток и мужей, которые прошли мимо. Мирское тщеславие заговорило в нем. Я вам докажу, - бормотал Тихомиров. Он принялся лихорадочно писать, строки сползали вниз. - Я, кажется, совершаю подлость. - Но мстительное чувство вело его дальше. Воображение подсказывало ему образы, давние радости. Изливалось мертвое, перестоявшее вино, растекаясь, уходя в песок, как слеза извозчика в сентитюлевых штанах. Ему слышался нестройный шум толпы, иронические аплодисменты: Парнас готовил розги. - Я никуда не гожусь, я неудачник. Но я постою за себя, я вам покажу, чего вы лишаетесь из-за своего равнодушия. Всего две свечи: от сына и от внука в живых цветах. В эпиграф он поставил: «Маме», затем зачеркнул и написал: «Матери», и после добавил: «Моей». Волосы его, пропотевшие, седыми паклями слежались на лысине, он терзал их обратной стороной ручки. - Ах, как горько, как больно, - бормотал в изнеможеньи. Он писал, не замечая времени, и нехорошая усмешка появилась на лице его. Это было его последнее унижение.
Опыт в прозе Аристарха Тихомирова
Слава, о Киеве, молва величественная и многоголосая разнеслась издревле по всему белу свету. А также о могучей и святой реке Днепр, о кручах, где отдыхали языческие боги, о древних холмах, где вызрели сердцевины золотых церквей, буйном цветении роскошной зелени с непросеваемой тенью на благодатной почве, из срезов которой сочатся целительные воды.
И Бог, видно, радеет о граде стольном, раз не стерли эту обитель духа ни потопы, ни нашествия, ни непосильные дани людским гидрам многоголовым, Змеям Горынычам, Кощеям Бессмертным. Киев -привлекал к себе караваны путешественников; умы светлые и достойные оседали на щедрой земле, орошенной священными ливнями и создавали колонии своих адептов, умножавших возвышенные дела рода человеческого.
Но и нечисть падка на благое, и угнездился сатанинский некий рой на горе в цепочке холмов, названной Лысой. Растительность там низкая, карежистая; трава темная, сумрачная, режущая; склоны стертые, с проплешинами. Скатывается густой ее загривок, покрытый цепким можжевельником, в низину луговую. А в мокрых хлябях тех водится трава, Черная папороть. Стебель растет в аршин и выше, а на стебле маленькие листочки, с испода же большие листы. Имеются поляны, где хоронится Тирлич-трава, иначе Наричник. А цветет она накануне Иванова дня в полночь. Ждут Иванова дня, чтобы собрать их в полной силе и выжать сок, которым ведьмы нас натирают себе подмышки при свершении чар, а колдуны промазывают пах перед магическими операциями, производимыми в лунные апогеи. Таращатся куртины примятых васильков, оброненных кентавром Хироном для изгнания демонов, и хоть они и прижились на гребне, но силы загаданной не имеют, и ведьмы, играючи, бросают цветок в огонь, вдыхают его мятущийся дым. Затем закладывают понюшку пепла в левую ноздрю, обращают лицо к небу и кажется им, что звезды шатаются и падают навзничь. Иногда васильки обступают заблудшего, либо соглядатая, темнеют ликом, роятся, мелькают, сводят его с ума и доводят прямо к Днепру. И еще растет там трава вербена или вена Венеры, по запаху сока которой, перегнанного в духи, можно сразу распознать ведьму. Они мажут ими за ушком, на затылочке у края волос и ободки сосков, и кавалер трогается умом и стремится к обладанию. А если ведьмы кладут четыре листа, вынутых из сердечка талисмана, что язвочкой скрытой золотится на груди, в вино и окропляют им комнату, то все пирующие бывают веселы, много сбывается песен и забав, но когда очнется человек, обуяет его тоска по смеху счастливому, по взглядам искрящимся, по бедрам тугим. И пропадет человек душой.
До недавнего времени на горе этой была размещена саперная бригада. Полагали атеисты, что размещение дисциплинарных людей в таких шальных местах искоренит и молву народную, и пересуды людские. Сходны эти козни и на Соловках, где на куполах антихристы малевали красные звезды, а в наказание лишались разума и стрелялись, и топились в нужниках. Так и на Лысой горе: тяготы, стеснения и душевные боли губили милитеров и Ы-ская часть вынуждена была уйти, оставив развалины сторожевых вышек да кое-где прогнившие столбы с колючей проволокой, да виселицы, где казнили преступников. На горе уцелели редкие и ценные сборы трав от топчущихся целителей, которые сейчас в охотку дергают флору, но не под нужными звездами и в неурочное время. В последние сроки видели там бородатого, как бы истлевшего короля, проезжавшего верхом на драконе, потом старика с усами, заложенными за уши и старуху, одетую в суровье, опирающуюся на палку. И хранит гора следы мужских и женских чертей, т. е. суккубов и инкубов, кадешимов, лярв, ведьм и прочей напасти, которая собирается на шабаш под Иванов день. Ни Брокен, ни Унтерсберг не могут сравниться с жуткой красотой ведьм, с саном расстриг и вероотступников. Даже те, кто находятся в нас самих, покидали свое убежище в тени души и прилетали по воздуху на сборище, дабы укрепиться в потворстве и служении своем дьяволу и снова разнести плевелы в сумрак сердец людских. И ада не боятся и молитвы их не берут! Добыча их - души беспечных, с изюминкой и талантом, значит, с искрой Божьей. Вот тогда можно покуражиться, поживодерничать, изурочить человека, дабы возопил он: о Сатан, сатан! - и загубил душу либо убиением себя, либо заложил ее Сатане и пожелал себе зла. Бродит затем человек этот неприкаянный, прозрачный и колеблемый воздухом, вызывает тени усопших близких, и рыданья его похожи на вопли и воздыхания вурдалаков.
Так вот. В Киеве жил, а, может быть, и сейчас еще здравствует, один марянин, талантами особенно не примечательный, и не потому что ими не обладал от рождения, а просто его окружение не стремилось обнаружить и тем более поощрить их. Поэтому хоронились они под спудом, да неизвестна и мера дарования, им отпущенная. Пел он так же хорошо или так же плохо, как пела его бабушка или мать, пробуждаясь, или просто от хорошего настроения; рисовал так же, как вышивала его тетя; мучался сочинительством, как дядя или дед, бывший товарищем прокурора, - но тут даже сослаться в родовой ветви не на кого, ибо роду своего он не помнил, скорее знал по ведомостям до четвертого колена и никаких достославных дел за кланом семейным вроде бы не водилось. Люди такие чаще встречаются в мещанском сословии, интеллигенты с семиклассным образованием или, наоборот, золотые медалисты, теряющие свой блеск на одной из ранних степеней изучения подлинного дела.
Звали его. Но здесь на секунду надо затаить дыхание и кое что шепнуть вам на ушко. Конечно же, у нашего героя была одна амбиция, так сказать свой skeletoninthecupboard*. Относилась она к родословной, к воображаемому генеалогическому дереву. Имя выводилось благодаря тщательной селекции, дабы повторить степенство пращура, жившего в эпоху Николая I, и которому та жизнь казалась благом настолько, что имя свое и отчество, необычное для русского уха, - сейчас решусь - Геркулан Помпеич - он определил вырастить, распространить, словно герб дворянский, на потомков. И вот до 1917 года явно, затем тайно прилагались усилия, происходило создание этого венца имени. С записью обычной в метрике избраннику давало домашнее прозвище, ведшее к нужному отчеству. И вот где-то в четвертом-пятом колене возник желанный результат. Как раз на нашем герое остановились мечты пробанда. В миру же его называли Германн Павлович. Но, когда в документах имя зашифровывалось в аббревиатуре «Г.П.», он испытывал некоторое злорадство, чтя их, как завещал предок.
И вот ведь как бывает, что по какому-то зловредному стечению звезд именно на него было обращено внимание посетителей Лысой горы, а не на человека избыточного, от которого веет энергией и даровитостью, которому даны и дионисийская красота, и способность к искусствам; который несет
этот факел незаурядности и освещает землю просто и естественно. Он и на гитаре заиграет, и запоет сладко, а не так, как ты - ни скоро, ни продолжительно, ни тонко, ни тол стоголосо, - и нужную ноту в басу возьмет на фортепиано, и шарж на тебя сотворит, и фокус покажет на картах, да мало ли в нем подвигов предполагается - только успевай подбирать! Так вот, не такого куртуазного, ясноглазого и пылкого, а именно того, в меру амбициозного, с небольшой претензией, не допускающего фантазии, три ведьмы киевские брались погубить. Именно души слабые и шаткие стремятся они уловить.
Примечательно, что откровения его душевные хотели закрючить определенные женские имена. Встретив девушку с нареченным для его судьбы именем, он знал, что обстоятельства жизни их соприкоснутся, а далее - если это далее наступало, - то и переплетутся. Были имена, приносившие радость и как бы выражавшие душу сестры, когда свою личную эволюцию в астрале они посвящали человеку, которого любили. Были и подставные лица под именем ведьм, оставляющие теплое пепелище воспоминаний, но они служили приманкой - вот войди на бережок, ступи на жердочку, не бойся карканья ворона, ни водяных, ни леших и перейди студену речку. Видишь и не пропал. И так коломашка за коломашкой - и вдруг человек оказывается в топи, и вязнет его коготок, а там уж и всей птичке пропасть.
Когда явилась к нему первая ведьма, он был еще несмышленышем и распознать истинную ее натуру не мог, еще и потому, что ведьмы эти напускают на жертву «агазу», некую вытяжку из мирового духа, которая представляет глазу все в неверном свете. Германн Павлович еще не раз впадал в заблуждения, хотя со стороны, на примере других видел все ложные искусы и сомнамбулические пассы, отличал из-под какой звезды человек - темной или светлой. Уж эта точно была из-под Сатурна, и глаз ее был дурен и изурочлив, и косила она на луну. Однако так напустила кристальную сферу своей влюбленности и так этим туманом докучливой привязанности отвела взгляд Германна Павловича в сторону, что он не видел ее верного облика. Она была заурядная голенастая девица, рожденная в тщете и прахе людском, и тайно-ущербная из-за этого. Жила она при матери-вдове, а мудрость народная говорит - не бери у вдовы дочери, не бери у попа лошади. Тянуло ее к мужскому полу болезненно. Не мужицкому роду или мужикам, потому что для нее была важна деталь разнополовости, чтобы она зажглась и потянулась навстречу жесту томному и зовущему. Обладая любовью к театру, - кружки самодеятельности, мир мизераблей сцены, претензии дилетантов - она ни на йоту не была музыкальна: ни памяти, ни слуха, ни голосоведения. Как у людей низкого рождения, от нее к концу недели пахло потом и прелостью белья, смешанными с приторными духами. В танце она выступала с грацией аиста или цапли, и качающаяся походка делала ее выше. Она метила то в манекенщицы, то в артистки театра или балета на льду. Почерк у нее был каллиграфический, с кудрявинкой, под одним наклоном, что указывало на некие художественные задатки. Бледна она была и хила, хоть генетически восходит к долгожителям, и припадки разных хворей сопутствовали всему знакомству. Впрочем, Германн Павлович уже тогда видел всюпреувеличенность этих медицинских опасностей. Здесь много было от желаний растрогать и сесть под крыло заботы и попечения. А главное, хотела войти в душу и вести себя там соответственно своему нраву, ядовитому и злонамеренному. Но для чего так, того никто не ведал. И это несовершенство проходило по всей манере жить: - и в одежде, которую по бедности шила ее мать, или плохой, дешевый портной; - всегда не хватало лоскута, пояска или на палец подола, и она выглядела мешковато, как будто с чужого плеча; и в поступках, которые окутывались мраком лжи; и в притворной покорности и согласии, где проглядывалась робкая мстительность.
Герою нашему все представлялось совершенной изнанкой, все в противоположном виде. Он воспринимал ее медноволосой - роскошные породистые волосы росли как лопух на свалке и имели бегающую рыжинку, отчего в самом деле они походили на медные провода. А трогательность вялого подбородка и косая поросль на низком лбу, как зачесанные вверх виски дворянского парика, и беззащитность взгляда. О, здесь Гера крепче обнимал ее хрупкие плеча, которые вовсе ему не казались костлявыми, в их субтильности была сокрыта нежная тайна. А вздыбившиеся под носиком кромки губ? Как они вздрагивали при поцелуе, как из-под пугливых мелких ресниц выкатывалась слеза умиления и любви! А неловкость шага, словно у стреноженного жеребенка, с запаздывающей протяжной грацией. Да, разные повадки бывают у ведьм. Об их привычках и казусах Г.П. доведался из старинных гримуаров и подтвердил это собственными наблюдениями.
Когда он почувствовал, что жизнь их совместная терзает ему душу, и мука эта гонит его к душам возвышенным и добрым за утешением, он задумал отделаться от этой обузы и установить правду какой бы она не была. Ему было недостаточно выводов из его размышлений и как человеку чувствительному нужны были зримье доказательства.
И вот, исподтишка, наблюдая за женой, - к тому времени уже состоялся этот неосвященный обряд - он заметил, как она натирает на ночь свои лядвии и подмышки особой мазью из белены, человеческого жира и разных наркотических снадобий. На ладони ее явственно вспыхивали огоньки, которые затем разбрызгивали мелкие искры. Притворившись спящим, Г.П. видел, как она встала и, стеная от желаний, подошла к окну. - О, забери меня, возьми меня с собой, владыка души моей туда, где раскинулся и сиротеет чертог твоего величия! - И она принялась вдыхать эфир, закрыв очи, и тянуть кисти свои вдоль бедер. И вдруг в окне показалась морда дракона, в вонючей свалявшейся шерсти, с жуткими морщинами, идущими прямо к носу. Он рыкнул пламенем на перепуганного Г.П., и тот заметил свою тень на стене - жалкую и ничтожную (и потом ее все время видел и она служила ему напоминанием о той ночи), - а затем он увидал как жена, держась за холку и визжа, и тузя его ногами, взвилась с ним на воздух, прогремела по крыше и сгинула во тьме.
Геркулан Помпеич утратил чувство реальности и стуча зубами от страха и возбуждения, причитал: мамочка моя, помоги мне, ой, мама, мама, роди меня обратно, низвергни меня с верхушек рождения, пусть качает мою колыбель беспрерывно зефир полуночный из Гвадалквивира, и звенит она,как цепь на ядре каторжника. - Г.П., может быть, и рехнулся бы от неописуемого ужаса, как вдруг увидел рядом с собой женщину, так же голую, с носом, как хоботок, с растопыренными узловатыми пальцами -«Что ты орешь, ты замутишь нам звезды», - сказала она, садясь ему на живот и производя непристойные сластолюбивые движения бедрами. Г.П. вдруг понял, что это кикимора, божество ночных мечтаний, то ли воплотившаяся в его жену, то ли заменившая ее. И он забился в судорогах сладострастия и лишился чувств до утра. Ему казалось, что рой чертей тянет из него душу.
Когда он очнулся, солнце играло на стенке, а жена расчесываясь, напевала в нос неверно, гундосила однообразный синкопированный ритм. Она была роскошна в золоте утренних лучей. И соотносясь с произошедшим, и с думами своими, Герланн Павлович понял, если так будет продолжаться, то перевьется вся душа его по ниточке, по веревочке в узорный платок, который будут продавать на свадьбе у сатаны, что вытянут все жилы из нее или враз, или поштучно. Он поставил ценой свободы бывшие посягания на душу свою, ее ущерб от них. Она косо глянула на него, криво усмехнулась, скабрезно расхохоталась и вдруг предстала перед ним тощей, с темной прыщавой кожей и дряблой грудью. И, испросив соизволения у своего ночного повелителя, исчезла, унеся часть души Германна - маленькую белокурую девочку.
Для Вельзевула было все равно как получать душу - оптом или в розницу, и он через год наслал слепоту пекучую на Германна Павловича, который хоть и растворился в службе, но лелеял уже мысли дерзкие о творчестве, занимался диссертацией, изучал язык и был на пути к Богу. Душа его благодатно наполнилась в одиночестве. И хоть он распознавал ведьм и был предубежден против них, и даже одну выгнал, то сатана подослал к нему гарпию с девственным лицом, чудными пьяными глазами, видом подростка, с двумя оставшимися на всю жизнь молочными передними зубами. Пошли дни веселья Вакха и Венеры.
Внешность была ее скорей из второго резерва Вельзевула, но обладала она характером, свойства весьма скандального. И вот, когда она напивалась и спускала со стапелей свои буйные и неуправляемые стихии, становилось очевидной ее смрадная душа, и низкая зависть, и гордыня антихристова. И поскольку Германн любил ее какое-то время, будучи в дурмане, со многопакостью ему приходилось мириться, преступать границы дозволенного и отказываться от самого себя. Возникали ссоры, она отлучалась, а затем выпотрошенная, возвращалась, виляя хвостом, к Германну Павловичу, который горько переживал сначала эти разлуки, а потом уже не знал куда деться от чертовки, которая хочет сгубить его душу. И так она изуверски действовала, что почти каждый раз находила слабину в душе Германна Павловича и то воплем бабьим, то унижением скоморошьим, то жалостью, то лестью поворачивала тряпичного кукольного Геру к себе, выставляла ему жесты и гримасы и снова заводила пружину. Эта бесовка умела наряжаться, пускать чары и пыль в глаза о мнимых способностях своих. Г.П. не раз, заходя без доклада к матери-вдове ее, ощущал запах серы и какую-то возню в углах. Линии судьбы на ладони были растрепаны и неглубоки. Она разрушила его мирную бытийнуюжизнь, хоть это было мучительно, но страдание открыло ему свет горний, и вот тут они поняли, что не уволочь ей эту бессмертную душу в темный ад. Тогда снова запахло серой, в пятницу на новолуние при восходе солнца она налила масла белой лилии в хрустальную чашу, произнеся имя Анаэля и Германна Павловича. Затем, написав имя ангела Анаэля на кусочке кипариса, опустила его в масло. После чего помазала составом себе брови, а кипарисовый кусочек привязала к правой руке Германна Павловича. Он вдруг почувствовал прилив любви к ней и снова пошли торги о душе.
Тогда Г.П. начал чураться ее и причитать некоторые эскорцизмы -формулы изгнания дьявола - и так удачно, что она вдруг застыла и стала вся черной и непривлекательной и, заломив руки закричала к небу: -Погибаю я, о погибаю! - И тогда появился косматый и вприпрыжку унес ее с собой. А она забрала часть души Г.П. - маленького белокурого мальчика.
И зажил Геркулан Помпеич достойно и свободно, душа расцвела его под спасительной дланью Господней и открылась к наукам, творчеству и спорту. Пришли к нему веские слова, от которых открывались женские сердца и много расцвело благоуханных роз и выплакано очистительных слез, и сердце его стало неподвластно мукам ревности и униженьям зависти, и наполнилось небесной благодатью. И Геркулан Помпеич стал беспечным и, будучи уверен в силе своей, не раз снисходительно наблюдал и парировал наскоки неопытных ведьм, которые хотели, как Сюлли Прюдом, достичь слиянья душ в сплетеньи тел. На такую наживку взять Г.П. не было возможности.
Но вот однажды на похоронах артиста-самоубийцы возле Г.П. вильнула задом низкорослая грешная бабенка, рожденная в лунное затмение. Жизнь ее в бытность знакомства с Геркуланом Помпеичем с матерью-вдовой, с совиной неподвижностью лица, Г.П. не принял во внимание, равно и то, что в музыкальном отношении она была полностью обделена. Глаз и речи ее были изурочливы и не шли во благо ни одному желанию Г.П. Снова обманулся Геркулан в своей уверенности и переизбытке сил духовных и подумал даже, что эта низинная чертовка может стать ему подспорьем и хватит его на чертову дюжину подобных этой. А ведь надо было беречься ее как огня, ибо зналась она с гадалками, колдунами и знахарями. Если ему болел зуб, например, она заговаривала его у печного чела: «Ах, мати, белая печь! Не знаешь ты себе ни скорби, ни болезни, ни щипоты, ни ломоты. Так бы и Г.П., раб Божий, не знал бы хитки, ни притки, ни уроков, ни призеров, ни щипоты, ни ломоты при утренней заре Марии, при вечерней Маремьям, при полуночной Аграфене». И боль проходила. Г.П. начал верить, что колдовство свое она употребит в пользу ему и даже готов был заложить полдуши, лишь бы во второй половине был покой. Потому назвал он ее женой богоданной, и стали они жить душа в пол-души, и хоть это была опытная ведьма, но и ей хватало, и совесть у бесовки открылась и самообольщение. Одначе спохватился сатана, призвал ее на свой суд и снова подучил всяким пакостям и покусил ее на всю душу Г.П. Принялась она искать схоронившуюся часть человеческого бессмертия и, обнаружив хитростью и обманом, вскричала - почему же это не все мне принадлежит, а расплескано и на отца и мать, на детей кровных и семью! Хочу, чтоб все мнепринадлежало одной, я вытряхну из него душу! - И она умножила свои ласки и притворства, и негодяйства и думала Г.П. обратить в тварь домашнюю, ибо знала она, что души у бессловесных тварей нет. - А душа Г.П., по ее мнению, не стоила, чтоб за ней гоняться - она его и в трусы определила, и смерти ему пожелала, и не стеснялась своих бесстыдств уже прямо при нем. И заложил он ей часть души, и умерли его родители, и обсели его хвори и невзгоды. Но с тварью бессловесной не вышло, так как тогда Г.П. становился бессмертным, т. е. переставал мучаться мыслями о смерти, а сатана хотел наказать душу, так долго противящуюся его когтям. И вот задумал он сгубить ее в тоске самоубийства, и чтоб и мука была и прощения не было ей в царстве небесном. И начала клевать она душу черным клювом своим, а сатана то рычал, то шепотом в уши вдувал мысли адские и безнадежные, и на стенке чертил, и в глаза подмазывал, и в пирог подкладывал. И предлагал то веревку, то яд, то раскрытое окно или пролет киевского моста. И Г.П. мучался невообразимо, чуть не повредился в уме, но труд и молитва спасли его.
Она побывала в Германии, на Брокене и, видно, разуверилась, выглядела как в воду опущенная, и стало заметно, как она жадна, своекорыстна и завистлива. Это бремя утомленности все норовила спихнуть на Г.П. Ощущая себя в ладье таланта, она хотела, чтобы весла были в руках у Г.П., чтобы греб он, галерник, - и все для утверждения своего бесовского тщеславия. Вторично она слетала уже на Брокберг, но и эта отлучка не успокоила ее и не насытила кровососных жил.
Какие оборотенские лица она не принимала, как ни билась о землю ясным соколом и девицей красной, и богатством привораживала, но и она улетела, вытянув, казалось, всю душу, - и грезы, и веру в счастье и в любовь, и слезы, и улыбки. В расставанье злорадно осклабилась, оскалившись волчьей пастью, облизнула десна - черты лица ее стали пронзительными - и намазавшись мазью, села на кочергу и вымолвила: «Взвейся вверх и никуда», - и вылетела в трубу.
Геркулан Помпеич жил какое-то время тихо и неприметно. Внутри у него все было надорвано и надсажено, говорил он голосом недужным и, казалось, доживал свой век. Мелочи и вещи утешали его: украдкой после рюмки сотворенная любовь, несколько робких привязанностей - вот на что оказалась способным его чувство. Ни ангел, ни бесовка не поселились при нем, да и кто же любит человека бездушного? Но все еще звучала гитара и открещивался он от уныния и недугов душевных, и от воплей сердечных. Как-то уснул он на траве, теплой и соковитой, и снилась ему всякая всячина и воспаленная неразбериха, как вдруг представилось ему будто он, еще ребенок, купается в илистом пруду и замерзший катается, счастливо смеясь, в придорожной пыли. Внезапно к нему подошел сказочно красивый конь, измученный оводами, и он поскакал навстречу несущейся луговине, и как будто обретал душу, подругу счастья, в этой чудесной скачке. Он проснулся весь в поту, как после кризиса тифа.
С тех пор он много гулял босым по пахоте, по пыли, по берегам и чувствовал в себе ожившую силу, и желания стали пробуждаться в нем. Захворав, он велел сыну принести в его бетонную конуру на 10-м этаже несколько мешков покровской монастырской почвы и разостлать подкроватью. И выздоровел быстро и без у лекарств. В нем проснулось любопытство к жизни, появился кураж в крови и трепет пробежал по его жилам. И тогда он надумал в ночь на Иванов День посетить Лысую Гору.
Когда завечерело и дохнул теплый сиреневый смур, и загремели небеса, сударь наш, приняв для храбрости сто пятьдесят в граненном, отправился по течению реки Лыбидь к этой самой злокозненней горе. Он начал двигаться от Кадетского шоссе, где оно пересекалась с Брест-Литовским проспектом. Там, сказывала ему одна старуха, при внезапном обмелении этой реки и ухода ее под землю в начале века, обнаружилось дно ее, илистое и зловонное, а там среди утопшего хлама были и варяжские челны, и греческие ладьи, и запорожские струги. Народ сбежался и диву давался, и все клады норовили искать. Тогда и Жилянь рядом сникла, и еще многие ручьи обнаружили нутро свое, скоро пересохшее и растрескавшееся.
Здесь он речки не нашел, а перехватил ее возле вокзала, где она вырывалась, сестрица загубленная, в бетонном лотке из-под насыпи и кипела, и пенилась вначале, а потом текла мерно, но сегодня убыстренно, так что он не поспевал за течением и ему казалось, что временами он шел назад. Сначала это был узкий ручей, который легко было перепрыгнуть, затем вода поднялась и отдавила бережки, и плыла уже степенно и с долей величавости, как будто, не грязный поток, куда сбрасывали отходы, а река с названием и географией. Прошел он через теплосети у вокзала, около труб, укутанных стекловатой. Возле Соломенского моста пришлось перелезть через забор предприятия и идти по территории охраняемой. Далее река текла вдоль железнодорожного полотна, осененная чахлыми обрубками флоры, и после фабрики Боженко, совсем измученная сбросами фекалий и химии, снова терялась; то ныряла под мостом, то перекрывалась пакхаузом, то оградой и сладким дымом кондитерской фабрики. Но он видел ее при вспышках неба, терпеливо огибал препятствия и вот уже за Ботаническим садом побежал по ее берегу, а она неслась нетерпеливо, охорашивалась для встречи с Днепром и примеряла к своей шейке то одно облачко, то другое, то косой луч месяца.
А небо хмурилось и полно было укоризны, вязкой и слепой круговерти, но дождя не было, лишь отдельные молнии вспыхивали причудливыми росчерками неподалеку, но не били в землю, а, дернувшись в кондрашке, зависали. Г.П. казалось, что его гремящий скелет в черно-белом оскале, трусил рядом, то, обхватив его шею, развевался за ним как башлык при скачке, то, истоптанный, опадал с ног и корчился на дороге. Туман у земли, оттого что он был освещен ярким светом, казался горячей молочной мутью.
Г.П. стал карабкаться с северного склона на маковку горы, но там было слишком отвесно и горбато, потому он перелез на отлогий освещенный застывшей луной, и обнаружил тропку, ведущую наверх. Азарт разбирал его, сердце бешено колотилось, кровь, казалось, хлынет из шейных вен. Наконец он очутился на вершине горы в небольшом кустарнике или перелеске и ползком пробрался к тому месту, в отдалении которого слышался визг, музыка и топот. Невыразимое словом зрелище открылось взору его. Вершина напоминала громадную тонзуру на черепе монаха, обрамленную лесистыми участками склонов. Волны ритмаощутимо расходились в воздухе. Доносилась музыка, явственно прорывались звуки скрипки, хрипы гобоя. Г.П. увидел танцующих, которые нестройно пели и плясали под собственное пение, держась спина к спине. Сонмом этим, как будто одними локтями, дирижировал хвостатый с закрученными волосами, бородкой и усами, в котором Г.П. узнал навестившего его когда-то магнетизера и сомнамбулиста, вертящего столы и разгадывающего тайные предзнаменования. Он постепенно разоблачался от одежды, и танцующие подражали ему, взвывая при этом, пока ведьмы не остались голыми, искрящимися и пахучими.
Плясали и утюжили землю кто как умел, кого чему научили, что пришло на память. Некоторые танцевали обучено и с печатью времени: кто-то елозил твист, другой нараспашку разводя руками, весь в порыве вспоминал краковяк, кто вдруг отъяривал кадриль, но оказывается было много и неуков. Вот уж те надсаживались, придав некую многозначительность своим движениям, стояли подбоченясь, и упруго били в землю копытцами, потом переходили к движениям, гордо неся голову, и все время в профиль. Другие же вскакивали лихо ведьмам на плечи, копки-баранки и кувыркались в молочной пене тумана, и тени их странно переплетались. Туман клокотал и спускался все ниже и стало казаться, что это одно громадное, безоглядное поднебесье, но вдруг обнажились синие небеса с серебряными ковчегами, в которых плыли суровые ригористы и паломники. Вдруг туман опал и обратился свежей росой с коричневыми сгустками мокроты.
Вот тогда то Г.П. увидел откровения похоти и телодвижения, от вида которых волосы его стали дыбом и, не перекрестись он, пригнала бы восставшая плоть его в круг танцующих. Некоторые ведьмы бешено крутились волчком, хохоча и вскрикивая, застывая внезапно в сладострастной позе. Он обратил внимание, что у каждой ведьмы был свой рой любовников, которые бросались на ее призыв, но пока еще земля не плавилась под ними, и они снова впадали в истерию танца, и бешенство их наростало. Здесь были факиры, дервиши, христианские аскеты, нарушившие обет и впавшие в соблазн колдовства. Были жрецы и перодулы, расстриги и чревоугодники, лешие и «выхованцы» - чортики выведенные искусственно.
Но не это сейчас интересовало умопомраченного медалиста. Он услышал непристойный смех и узрел вдруг свою медноволосую ведьму! -Ах, точно же ведь, точно была ведьмой! - Из десны ее сочилась кровь, она слизывала ее языком и сплевывала на любовный хор. Тут же он увидел в нем того первого, заведующего кафедрой, который отрицался как любовник. Но здесь, здесь он не скрывался и, исказившись личиной упыря, танцевал в своих коротких брючках с засаленной ширинкой, глиняном пиджачке, с галстуком в горошек, обнажив гениталии. По обыкновению он танцевал слоу-фокст, цвиркая зубом и ковыряясь в нем когтем мизинца. Иногда он пользовался зубочисткой. «Ах, ты мерзавец», - прошептал Германн Павлович и почувствовал как на лбу его укрепился рог. Он пощупал его и с ужасом подумал, как же он будет завтра выглядеть. Мысли его ушли, словно по волшебству, и завтра еще не наступало. Затем он увидел сопливого генеральского сынка, обратил внимание, как тотвозмужал и хлопал лоснящимися ляжками, делая вращательные движения бедрами и плечами, потом подскакивал, быстро перебирая ножками в воздухе, успевая при этом почесать задницу от великого свербежа. Далее он узнал щекатого актера, представительного и осанистого. Он танцевал торжественно, изредка выкидывая какое-нибудь коленце. Но все это было в меру, пристойно, в такте И она чаще к нему обращала зазывные взоры, а он, раскуражась, поводил плечами, разводил руки с горделиво откинутой головой, и давал вдруг трепака с присядкой. Волосы его отдавали глянцем и пряди их всплескивались, как гребни лунной волны. Неподалеку путался в траве инженер-сантехник в очках, учившийся с Германном на параллельном курсе в институте. Он танцевал стильно с вихлянием, изображая упоение и млелость, вскидывая кисти рук, с прижатыми к бокам локтями и поглядывая на соседних ведьм. Сзади к ней норовил прилепиться черноволосый с подпалинами на плечах робкий лыжник, которого зазвали сюда обманным путем и называли «убоище». Все плясали в хороводе, взявшись за руки, затем обняв друг друга за плечи, смыкались вокруг медноволосой ведьмы. Она была по-прежнему цыбата и костлява в спине и груди, но бюст ее налился и впадины внутри ляжек наполнились. А дальше в числе первых угадывался неуклюжий художник кино, заросший как медведь, густым ворсом на груди и спине. Он приплясывал с юморком, ерничая, припадая к земле, потряхивая фаллосом, который держал в двух руках. Еще дальше осклабился шофер-ассенизатор, а далее виднелся неисчислимый легион. Но эти демоны по явились после ее бегства.
Внезапно небо взорвалось громом и разверзлось в оскале. И тогда все это ведьмовство протрубило задом в ответ также громогласно, и несколько молний сверкнули в прорубях бегущих туч.
Он увидел высокую ведьму с небольшими черными крыльями в сопровождении кодла ламий, танцующую рука об руку с худощавой панночкой, держащей под мышкой бутылку с водкой. При каждом развороте, она так же меняла подмышку и успевала иногда приложиться к горлышку. Глаза ее сверкали и чудно блестели, а небольшой хвостик кудрявился пучком на низе живота. Он узнал в ведьме с крылышками Лилит, истребительницу новорожденных, а в мертвенно-бледном перебеленном лице ее напарницы свою вторую черноволосую ведьму, скорее русалку, томную, в венке из водорослей и с каплями воды на чешуйчатых бедрах. Во взгляде ее было царство тоски и тайной муки. Водка слизывала бельма ужаса, и она отплясывала разудало и в охотку, хотя не в такт и неуклюже. Рядом лениво перебирал ногами белозубый кудрявый сельского типа плут. Он взмахивал только одной рукой, ибо под мышкой другой он держал яйцо, из которого он выращивал «сноска». - Ага -заволновался Г.П. - Значит, подозрение мое было верно, ведь она от него могла родить, но вмешалась Лилит. - В это время к танцующей паре подкрался некто, карнавальная маска, но все узнали еврея с Жилянской. Сейчас он специально прилетел по воздуху из Кливленда или Иерусалима и хотел сразу вручить фее свое отличие иудеев. Сельский тип схватил его за ермолку, и они сцепились и покатились, лупцуя друг друга почем зря. А рядом в своем кургузом пиджачишке с канифасовыми отворотами уморительно выделывал «выхилясы» очкастый бобыль, которому панночкаизредка передавала бутылку. Он хлестко шлепал себя по ягодице и одноименная нога взлетала, а другая привставала в это время на цыпочку. Затем менял руку, подпевая себе приятным голосом, подражая цыганскому плясу с хлопками спереди и за спиной, ляскал по стопе изнутри и снаружи, по бокам, а она в это время щелкала пальцами, как кастаньетами; и хвостик от удовлетворения хлестал по ягодицам. - И ты, Брут - прошептал Г.П. «Брут, Брут. Хома Брут!» - завопил хор. А дальше отмачивали рок-н-ролл -фарцовщики с Крещатика, перекупщики обносков, картежные шулера. Особняком плясал, странно вращаясь на месте, молчаливый вор, загубивший из-за нее душу. Затем обнял ее за плечи волосатый художник, поклонник усатой Авроры. И она покорилась ему, и они пошли отплясывать в большой луже. В это время к ней приблизился корреспондент из газеты. На нем была лишь вышитая рубашка, седые волосы приглажены стеарином, а сам он прятал лицо в сгибы локтей. Он танцевал, протягивая руки к панночке, и она вдруг отпрыгнула от художника-оформителя и вскочила на плечи к корреспонденту.
Обомлевший Германн Павлович чувствовал, как на лбу его появляется поросль пантов. Какая-то невидимая связь образовалась между двумя ведьмами и Геркуланом. Они даже оглядывались, своим сомнамбулическим взглядом стремясь отыскать в терновнике прячущегося мирянина. Жутко и неспокойно стало ему, как зачарованный смотрел он на обман жизни своей, на эти воскресшие тени, что невидимо или явно угнетали его дух, лишали душевного здоровья и энергии. - Да, счастье мое строилось на песке, несбыточными были мои надежды. А счастье! С кем я хотел обрести счастье! - «Дурень!» - ухнул пролетающий над ним нетопырь. «Дурень и есть», - подумал Германн Павлович и начал жевать листья, и грызть ветки, чтобы не закричать и тем самым звуком не обнаружить себя.
Посреди горы на вытоптанной полянке стоял корень мандрагоры, напоминающий детородные части. Гурт ведьм прикладывался к нему губами, иные садились на него. Г.П увидел одного греческого жреца, восхвалявшего богов -Фалус и Ктеис, который совокуплялся с воздухом. Он вспомнил Апулеева золотого осла и козлоногих фавнов, и волосы зашевелились у него на голове, а кожу продрал мороз. - Что еще будет, -подумал он. - Беги, крещеный человек! - Нет, не смей! - закричала вдруг вся нечистая сила, не глядя на него и вроде бы не соотносясь с его присутствием. Он почувствовал слабость в коленях, а разоблачения жизни, измены жен перестали терзать его и он даже стал заглядывать на сцены поодаль, узнавая в голых ведьмах многих своих знакомых. Здесь они были красивы, жарки и доступны. А ведь сам Геркулан мечтал о беспреградной любви, о наложницах Соломона и рабынях Навуходоносора. - Иди к нам, иди - также не мигая, глядя куда-то поверх Г.П., закричали хором ведьмы. Г.П. очертил некроматический круг, и отпрянула нечисть. Тут раздались крики, умножаемые эхом, как будто предвещая что-то очень важное и значительное.
И в самом деле, раздался страшный скрежет, сказался прилив воздушных масс, как при ветре, случилось сотрясение почвы, земля показалась белее свежего снега. Это явилась невесть откуда его третьяведьма. Но странно, не в жизненных своих размерах, а в теле тонком и длинном, с лицом, выражающим бешенство. А было у нее четыре физиономии - первая сзади головы - она всхлипывала и вбирала слюну, вторая - спереди, она улыбалась оскалом всех зубов, и понять нельзя было, что улыбчивого, а что гневного было в этой гримасе, а третья и четвертая -на каждом колене. Цвет их был черный и матовый - они стреляли глазами на мало-мальски приличного демона и подмигивали ему крайне сластолюбиво. Рядом с ней, кивая на каждом шагу, с гнусной ухмылкой шел демон, меняющий свои очертания, лупя ее нещадно хвостом, отчего она содрогалась, потирая рубцы, и испускала чары греха. При этом она кричала голосом вроде бы негромким, но перекрывающим шум и гам, воспитанным по-московски: «Ах, тени меня, мани меня куньим хвостом по голой заднице». А демон, следующий неотступно рядом, - это был Ваал, дух вероломства - начал бить в бубен и призывать к совокуплению бесов. Возле нее танцевало много народу, некоторых Г.П. узнавал по описанию или фотографиям, другие же были для него вновь увиденные. Здесь же плясал рыжеватый каплун, легкий и переменчивый, как воздух. Он бормотал свои побасенки дикторским голосом. Рядом размахивал опахалом ошую родовитый художник, мелко и истерично трясясь от боязни встретить свою жену, и жеманно прикрывал наготу тем же опахалом. А высокий и бородатый московский писатель в очках и цилиндре подбрасывал свою мошну выше бороды и, взбрыкивая задком, выкрикивал частушки на писательский манер:
Пил бы, ел бы не работал не кады.
И лягал тщедушного жидка-уродца на четвереньках, которого она вела на веревочке. - «Много очкастых, - отметил про себя Г.П. - Знать тянулась к умным и образованным». - Рядом, мерно приседая в такт, шла вереница неопознанных бесов - выводков измен. Один мускулистый с длинным носом, расширяющимся алтыном на кончике, был пьян, но устойчив, держался за сердце и, как сатир, прижимался к грешной нимфе возбужденным мандрагоровым корнем своим. Другие были помоложе, натурщики из рисовальных классов, они несли воображаемый шлейф, мастурбируя при этом свободной рукой. Глупо улыбался негр, уши которого заканчивались кисточками. Он уморительно продевал под коленками ладошки и издавал чесночный запах. Шли, на нее равняясь в шеренге, бывшие соученики и новые знакомые. Ведьма одаривала их улыбкой, изредка выплевывая запекшиеся черные сгустки яда, который они тотчас растирали на теле. Г.П. было уже безразлично, напряжение сказывалось на нем, он был близок к нервному припадку. - Боже мой, -застонал он, - если бы выросли у меня за плечами трепещущие крылья, о, если бы выросли они, перелетел бы я этот чудный Днепр и понесся лунной ночью и солнечным днем над грешной землей, где ходит поземкой косая кривда. Я бы никогда не пил более из кубка отравы женских чародейств, не знал бы покусливого, и не ведал бы соблазнов. О, крылья мои, если бы вы уронили меня в пучину, и разверзлась подо мной земля или вода, и поглотила меня в недра свои, и истаял бы я как дым, и растворился, как с плача. А может быть, и душа неупокоенная свила бы гнездо, о, радостьтихая! Ничего нет желаннее мне, кроме смерти, - так бился он в огневице мучительной, проклиная и судьбу, и небо, и судный день. И сам он стал, что хульный бес, изрыгать скверну и закричал голосом, который отразился от гор и пропал в завертях у мостовых быков. - О, Сатан, сатан! Человек - бог для человека! - И не успел он это вымолвить, как черные тени зарябили воду, и изогнулись деревья под ветром, и иссеклись листья на можжевельнике. - Властитель беспредельного эфира пожалуй к нам -надрывался хор. - Сядь на трон своего могущества! О, владеющий опте УШИЛ ехоуо, освяти, удостой своим посещением наше собрание! И причасти нас!
Луна, находящаяся в последней своей четверти, вдруг стала яркой, так что обнаружились неясные, с трудом различимые лярвы, ее подруги, и дети, пасущие лягушек, и жабы летающие по небу. Вереск и кипарисы зажигались по всей горе. Это делали старые фурии - их матери.
Внезапно черный баран со светящимися глазами принес по воздуху девушку, плачущую от отчаяния и прячущую лицо в своих рапущенных волосах. Легион ведьм пополнился голыми женщинами, едущими на козлах и натирающихся зловонными порошками. Наша ведьма продолжала пляс, легко отпрыгивая в сторону, как кузнечик, когда вновь появившийся лысеющий художник с аккуратно подстриженной бородкой пытался заключить ее в объятия. И лежевесно устроив одну ножку и прыгая на другой, а затем меняя их попеременно, она резвилась и возбуждала своим прикосновением истеричных инкубов и небритых интеллигентов, доводя их жажду обладания до бешенства. Здорово отплясывал, ходя и чечеткой и выкрутасами, парторг цыганского ансамбля в шелковой красной рубашке с язвой Приапа. Присутствовал здесь и сгорбленный атлант с песьей мордой и крыльями летучей мыши, что несет на себе эркер в доме с башенкой на углу Ярославова Вала и Театрального проулка.
В это время возле голой девушки появился и был узнан всеми под душераздирающие вопли чудовищный козел с закрученными рогами, между которыми вспыхивали магические буквы «Шин», мессир Леонард Неясное свечение окружающее его тело, отвратительно и странно пахнущее, вилось спиралями. Ведьмы и колдуны целовали его в апш, которой при приближении оказывался миловидным лицом с чуть расплющенными губами, и кричали - хар, хар, шабаш. - Мессир Леонард взял на руки девушку, натертую старыми фуриями особой мазью, от которых она корчилась от сладострастья и стыда, и возложил ее на алтарь, сооруженный из оникса. Он лишил ее девственности, дефлорировал ее на виду у всех. Наша ведьма подняла глаза, что-то человечески разумное появилось в них и она узнала в отроковице свою близкую. Страшно заскрежетала она зубами и, схватив полено, хотела подлететь к алтарю. Однако демоны, прекратив танец, заключили ее в свои объятия и каждый, овладев ею, показывал, что кровосмесительство здесь в почете, что настоящий колдун может родиться в результате такого совокупления. И она увидела в этом судьбу и обнималась, и развратничала на диво всему хороводу. Святое причастие, кусочки которого приносили с собой колдуны и ведьмы, дьявол клал на живот и ляжки девушки и, смочив в крови ее, раздавал присутствующим, которые его выплевывали. Маленькие птицыразносили по ночному небу хвалу присутствующих Демону Свободы. Тучи карантид - шпанских мушек - летали над поляной.
Пропуская через душу свою всю эту муку, Г.П. иногда невольно отмечал утешительно, что тогда-то и тогда-то он почти проницал хахаля, как ни соблюдался декорум, и только ошеломляющая ложь в глаза, издевательский невинный взгляд и святотатственные клятвы замутили картину, а так он - ничего, все-таки мог пораскинуть умом! Г.П. явственно ощущал, как на лбу его колышется целый лес.
Не выдержала душа нашего героя, когда он увидел, что названную жену его оседлал некто, кто испытал когда-то сердечный приступ и впадал в предынфарктное состояние, и завопил он, подымаясь в кустах. - Гореть вам в огне и корчиться в муках ада. - Он был близок к беспамятству и невольно покинул некроматический круг. Внезапно козел превратился в чудовищного петуха с гребнем из молниеносного пламени и огласил воздух своим потрясающим «кукареку». Один из дьяволов, самый мучительный, сгорел без остатка, и ведьмы разобрали кучки золы, чтоб изготовить из него таинственный порошок для следующего шабаша. Царица шабаша, на теле которой совершалось служение Духу Земли, изрекла богохульства, и весь свод нечисти бросился со всяким дрекольем на несчастного Г.П. и принялся его тузить, давать ему тумаков и рвать на кусочки, пока он не упал бездыханный. Тогда его сбросили в небольшой долок и плюнули ему вслед.
Наутро пошел небольшой дождь, и хлынувшая по руслу вода привела в сознание незадачливого соглядатая. Умывшись, переведя дух, пошел по ручью, который вывел его к домостроительному комбинату, над которым стояло облако цементной желтой пыли. Машины сваливали в котлован шуршащую щебенку. Сквозь расколы в заборе виднелся Днепр, в волнах которого сверкало солнце. Герой наш дошел до кручи Выдубецкого монастыря - слева остался Михайловский собор и погост - и спустился к озеру, на глади которого расплескалась лодочная станция. Лодки стояли ровными косяками, некоторые белели брюхами на суше, как выброшенная штормом рыба. Лодочники, некоторые из них с закатанными по колено штанами, прыгали с лодки на лодку, кто с канистрами и такелажем, пробираясь к собственной утлой ладье. В воздухе слышны были их молодецкие клики, незлобливая брань, упругий смех. Рыболовы в высоких резиновых ботфортах стояли на фашинах и в воде, дергая удочки и сосредоточась на поплавке. Возле них возникала радужная водяная пыль. Тянуло сырым перегноем и прелым запахом дубовой коры. Склепанный из металла, словно обсыпанный радиоактивной пылью Левиафан возвышался на святом склоне холма через дорогу сегодня особенно нагло и преступно. Алкаши у кафе «Янтра» тянули кислое пиво. Германн Павлович подумал не выпить бы ему чего-нибудь, но побоялся, как бы маленькая нитка не свилась затем в клубок запоя, приняв за горе ту науку, которая преподнесена была ему в ночь. Он приблизился к роднику, как он знал, исцеляющему. Г.П. медленно напился из банки, поставленной на бут, отер лицо и грудь и по вернулся лицом к Лавре, откуда раздавался колокольный заутренний благовест.