О Шевченко, царе, царице и др.
Подмена высоких значений, подмена смыслов в толковании поэта — самая тяжкая обида, которую можно ему нанести.
Такую обиду испытали Гоголь в 1847 году и Шевченко в 1847 году. Книга «Вибрані місця з листування з приятелями» была безжалостно искажена цензурой. Но еще более искажено ее содержание критикой, которая не увидела в ней искреннего стремления писателя обратить Россию к христианскому покаянию. Ему же вменяли в вину выслуживание перед властью.
Шевченко судили в этом же году, и особенно за «памфлет» на царя и царицу в поэме «Сон». Его обвиняли в неблагодарности. Конечно, изображение царя Николая I и царицы настолько шокировало жандармов, что они меньше обратили внимание на изображение Петра I и Екатерины ІІ. А это было куда важнее в замысле поэта.
Наїлись обоє, накралися,
А що взяли на той світ з собою?»
И уже вовсе не обратили внимания на евангельский эпиграф к поэме и ее начальные строфы, которые раскрывают творческий замысел и главный смысл поэмы:
«Дух истины, его же мир не может приятии, яко не видит его, ниже знает его» Иоанна, гл. 14 стих 17.
А тот евангельский ключ является, по сути, ключом ко всей человеческой истории. Здесь главный мотив всех библейских книг пророков и книг исторических.
Красной нитью через все книги ветхого и нового завета проходит отступничество от Бога и идолопоклонничество. Первая и вторая заповеди Моисея касаются того наибольшего человеческого греха: отступничество от правдивого Бога и замена Его идолами. Причем здесь грешное сочетается с праведным: кланяются и Богу, и Мамоне. А в действительности же — только Мамоне.
«Не сотвори себе кумира! Не кланяйся им и не служи им, потому что Я — Господь, Бог твой. », Повторение Закона 5.9.
Для Шевченко, насквозь проникнутого библейским духом, как и Сковорода, как и Гоголь, эти слова были преисполнены самого глубокого смысла.
Для интерпретаторов, начиная от следователя «III отделения канцелярии его Величества» и заканчивая шевченковедами-атеистами, те слова ничего не значили и просто пропускались.
Дух истины оставался по ту сторону сознания, как неприемлемый. В поле сознания попадали только реалии Российской империи, над которой пролетает поэт и объясняет увиденное субъективно, по-своему, «с неслыханной дерзостью».
К теме царей Шевченко возвращается снова и снова. И не только российских царей.
«Бодай кати їх постинали
Отих катів, царів людських
Мов дурень ходиш коло їх
Не знаєш, на яку й ступити. »
Это ирония над кумирами, которые поставили себя выше над людьми и позволили себе переступать всякие границы. Именно за этот непростительный грех поэт развенчивает их беспощадно, не обходя и канонизованных царя Давида, и князя Владимира, которые на старости все же стали на путь истины и добродетели.
С царями российскими у Шевченко был особый счет: они были в его глазах для Украины нелегитимными.
У нас нет никаких оснований думать о его каком-то личном отношении к императору или императрице. Жандармы во время конфирмации упрекали его в неблагодарности и недостаточности благоговейного отношения к своим благотворителям, которые выкупили его из крепостничества.
Возражать жандармам было бы смешно и страшно. Но сам молодой Шевченко, хорошо информированный участниками выкупа, не знал о царских благодеяниях, кроме как участия в розыгрыше лотереи, что было ежегодным придворным ритуалом. Императрица даже не поинтересовалась, кого выкупили. Об этом событии много написано разными исследователями и просто кляузниками. Сам Шевченко с его редкой откровенностью не мог бы замалчивать факты. В те времена даже выгодно было упоминать о какой-либо своей причастности к августейшим.
Следовательно, его отношение ко всем императорам было равным: они были врагами Украины, вместо того, чтобы быть союзниками и защитниками согласно Переяславскому договору 1654 года. Об этом знали все украинцы в Петербурге, об этом написано в «Історії Русів», которую почти все читали. Но говорить об этом вслух мог только поэт, одержимый пророческим духом. И этот дух был в первых его произведениях. Особенно в «До Основ’яненка»:
Понад Дніпром плаче;
Тяжко, важко сиротині,
А ніхто не бачить.
Тільки ворог, що сміється.
Смійсь, лютий враже!
Та не дуже, бо все гине -
Слава не поляже;
Не поляже, а розкаже,
Що діялось в світі,
Чия правда, чия кривда
Конечно, цензура не пропустила, но ведь он отнес это в цензуру.
Та безоглядная последовательность характерна для гениальности профетического направления. Шевченко не останавливается перед условными запрещениями. «Молітесь Богові одному,// молітесь правді на землі,// а більше на землі нікому// не поклонітесь».
Следовательно, царь и царица попадают в его комедию «Сон» закономерно, как идолы империи — «августійша чета»!
Напомним, что задолго до «Сна» Шевченко был сон Гоголя, вернее, сон кузнеца Вакулы в ночь перед Рождеством. За какие-то грехи черт носил кузнеца Вакулу в те же царские палаты. Только там четы не было. Куклообразная блудливая царица была в окружении фаворитов. Данный в юмористическом ключе, сон Вакули закамуфлирован.
«Выноси меня отсюда», — приказал Вакула черту.
За эту чертовщину на сочельник, проспав заутреню и обедню, Вакула обязался бить по пятьдесят поклонов целый год.
Шевченкова комедия «Сон» — это трагикомедия — «сльози і сльози».
Многим казалось, что глумление автора в царских палатах излишнее.
Кстати, никто не заметил, что за год до написания поэмы «Сон» в Париже в 1843 году вышла книга маркиза де Кюстина «Россия, 1839». То был взрыв бомбы. Французский путешественник описывает царские пиры в реалистичной манере. Но картина в главном настолько похожа, что закрадывается подозрение, не был ли знаком автор поэмы «Сон» с той «скандальной» книгой, которую читали россияне, побывавшие во Франции и тайно пересказывавшие знакомым ее содержание.
Что Россия — то Петербург, а Петербург — то царь, о том знали все. «Здесь, — пишет Кюстин, — можно двигаться, можно дышать не иначе, как только с разрешения или приказа. Лицо Николая I вселяло всем страх. »
По законам жанра комедии здесь «августійша чета» должна была играть центральную роль. А развенчивание величия венчанных — это требование жанра.
Следовательно, задавать вопрос, почему Шевченко изображает царицу, просто наивно:
«За богами, панства, панства
В серебрі та златі
Мов кабани годовані
Аж потіють, та товпляться,
Щоб то ближче стати
Эта картина не столько сатирическая, сколько фотографическая.
Следовательно, Шевченко можно задавать вопрос не о том, почему он так изобразил, а почему он «пропхався у палати». У Кюстина было то оправдание, что его пригласили, не подозревая, что он увидит своим острым взглядом чужестранца гордого идола и рабов, которые перед ним льстиво склоняются.
А о Боге там не думают, даже будучи в церкви, где все взгляды прикованы к августейшему.
Вспомним, что в ночь перед Рождеством кузнец Вакула верхом на черте заехал в позолоченные палаты императрицы, но там даже намека на Рождество не увидел.
Все иконы «в серебрі та златі» были только фоном для живого божества — императорской четы.
А Шевченко в Храме творил свою молитву:
«Тим неситим очам,
І плуги, й кораблі,
І всі добра земні,
І хвалебні псалми
Тим дрібненьким богам».
Однако главной в его молитве была дума о вечном народе. Дума, заветная и в наше время.