Встреча с Андреем Андреевичем Вознесенским в Большом театральном зале 1 сентября 1999 года Вступительное слово А.С.Запесоцкого

Сегодня у нас в гостях выдающийся российский поэт, ставший классиком российской поэзии; человек, творчество которого входит сегодня в обязательную школьную программу; человек, которого мы любим и со стихами которого живем, — Почетный доктор нашего Университета Андрей Андреевич Вознесенский.

Андрей Андреевич Вознесенский родился 12 мая 1933 года в Москве, где закончил школу, а в 1957 году стал выпускником Московского архитектурного института. Параллельно учился рисованию у Бехтеева и Дейнеки. Но уже со школьных лет в его душе пробивало дорогу то увлечение, которое потом стало главным делом всей жизни. «Параболой гневно пробив потолок», Андрей Вознесенский врывается в душный мир современной ему тогда советской поэзии постсталинского периода. Ошеломляюще ярко, необычайно дерзко, поражая пластикой своего стиха и свежестью идей, мыслей и ощущений, вошел Андрей Андреевич в поэзию. Молодая энергия стиха вызвала радостное изумление. Первые произведения Вознесенского, с восторгом воспринятые слушателями, пробудили ощущение того, что наконец-то наступил новый этап большой российской поэзии. Надо заметить, что никто со времен Маяковского не вторгался так дерзко на поэтический Олимп, как это сделал Андрей Вознесенский.

Ругали тогда его немало: приписывали формализм, футуризм, штукатурство, абстрактный гуманизм, кривляние, космополитизм, оторванность от народа, низкопоклонство перед Западом. А Вознесенский даже не возник, он наступил, он пришел, как приходит весна после суровой зимы, как утро после ночи.

Впервые стихи Андрея Андреевича были напечатаны в 1958 году. Два сборника вышли одновременно, и оба тут жестали бестселлерами. Одновременно с этим рушится официальный миф об упадке поэзии и интереса к ней. Сами названия стихов вопиюще не вязались тогда с официальной советской символикой. Андрей Вознесенский оказался неприемлем не только для властей, но и для графоманов, — ему невозможно подражать. Пристроиться к Вознесенскому — это все равно что построить свою хижину на Везувии. Многие до сих пор не могут простить Андрею Андреевичу мировой известности: он чувствует себя как дома во многих странах мира; не могут простить и того, что Америка назвала его однажды самым любимым своим поэтом. Еще в молодости Андрей Вознесенский сказал:

Как бы нас ни корили,

как подводные крылья,

Поэт остался верен своему назначению. Андрей Андреевич Вознесенский верит в то, что поэзия в России будет жить, хотя, возможно, в каких-то новых, непривычных для нас формах. Дерзкий эксперимент, новаторство, создание невиданных доселе форм на стыке традиционных жанров являют собой главную или одну из главных современных особенностей поэтики Андрея Вознесенского. Его стихи и проза последних лет, особенно «Прорабы духа», «Россия. Казино», «На виртуальном ветру», — яркое тому подтверждение; все это вы можете найти у нас в библиотеке.

Академик восьми академий мира, в том числе Российской академии образования, Американской академии литературы и искусства, Парижской академии братьев Гонкур, Академии европейской поэзии, вице-президент Русского пэн-клуба и других, Андрей Андреевич Вознесенский находится в зените своей славы, полон творческих исканий и творческих замыслов. Таков наш сегодняшний гость, замечательный российский поэт, человек, который помогает нам с вами лучше познать современность и самих себя, — Андрей Андреевич Вознесенский.

Александр Запесоцкий

В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ НАЗНАЧЕНИИ ДЕВЯНОСТО ПРОЦЕНТОВ ДОБРА

Я рад побывать снова здесь, в этом зале, потому что помню, как здесь чудно. Я постараюсь почитать стихи, которые не читал в прошлый раз, чтобы вам было не так скучно. Только что у меня вышла новая книга, называется «Страдивари со страданья». Я сам нарисовал к ней обложку.

Сегодня, 1 сентября, хочу вас поздравить и прочитаю что-нибудь, связанное с этим днем в моей жизни.

Когда-то, давно-давно, я написал стихи, посвященные моей учительнице. Я был влюблен в нее, это была моя первая любовь, а по­том я прочитал это стихотворение на советском телевидении в День учителя. Представляете, что случилось после? Мне запрещали выступать по телевидению четыре года. По-моему, эти стихи очень чистые.

Борька — Любку, Чубук — двух Мил,

А он учителку полюбил!

Елена Сергеевна, ах, она.

(Ленка по уши влюблена!)

Елена Сергеевна входит в класс.

(«Милый!» — Ленка кричит из глаз.)

Елена Сергеевна ведет урок.

(Ленка, вспыхнув, крошит мелок.)

Понимая, не понимая,

точно в церкви или в кино,

мы взирали, как над пеналами

И стоит она возле окон —

закусивши свой красный рот,

белый табель его берет!

Что им делать, таким двоим?

Мы не ведаем, что творим.

вы советский никак учитель!

На Смоленской вас вместе видели. »

Как возмездье, грядут родители.

ты ребенка втоптала в грязь!

«О, спасибо, моя учительница,

за твою высоту лучистую,

как сквозь первый ночной снежок

я затверживал твой урок,

и сейчас как звон выручалочки

из жемчужных уплывших стран

окликает меня англичаночка —

Ленка, милая, Ленка — где?

Ленка где-то в Алма-Ате.

Ленку сшибли, как птицу влет.

Елена Сергеевна водку пьет.

Сейчас даже трудно представить себе, что нельзя было по цензурным соображениям напечатать слова: «Елена Сергеевна водку пьет», потому что советский учитель тогда не мог пить водку. Когда вышла книга «Треугольная груша», вместо этой строчки было многоточие.

Сегодня мы открывали Музей прессы. Там на стене висит картина Шагала. Я прочитаю стихи, посвященные Марку Шагалу, потому что он учился здесь, в Санкт-Петербурге, в академии, и пронес это через весь мир. В его синих витражах отсвет русских васильков, которые мы ему подарили, когда он приехал в Москву. Называются стихи «Васильки Шагала».

Лик Ваш серебряный, как алебарда.

В Вашей гостинице аляповатой

в банке спрессованы васильки.

Сирый цветок из породы репейников,

но его синий не знает соперников.

Марка Шагала, загадка Шагала —

рупь у Савеловского вокзала!

Это росло у Бориса и Глеба,

в хохоте нэпа и чебурек.

Во поле хлеба — чуточку неба.

Небом единым жив человек.

В них васильков голубые зазубрины —

с этой неистовой тягою вверх.

Поле любимо, но небо возлюблено.

Небом единым жив человек.

Как занесло васильковое семя

на Елисейские, на поля?

Как заплетали венок Вы на темя

Гранд опера, Гранд опера!

Кто целовал твое поле, Россия,

пока не выступят васильки?

Твои сорняки всемирно красивы,

Во поле выйдешь — будто захварываешь,

во поле углические зрачки.

Ах, Марк Захарович, Марк Захарович,

Все васильки, все васильки.

Не Иегова, не Иисусе,

ах, Марк Захарович, нарисуйте

непобедимо синий завет —

Небом Единым Жив Человек.

«Сорняки» — так у нас называли эмигрантов, которые, наверное, сохранили русскую культуру. Один из них — ленинградец Михаил Шемякин, чудный художник. Он издал впервые и на свои деньги собрание сочинений Владимира Высоцкого. В нем есть и мои стихи, на которые Володя написал песни. Я прочитаю сейчас вам «Песню акына».

Не славы и не коровы,

не шаткой короны земной —

пошли мне, господь, второго,—

чтоб вытянул петь со мной!

Прошу не любви ворованной,

не денег, не орденов —

пошли мне, господь, второго, —

чтоб не был так одинок.

Чтоб было с кем пасоваться,

аукаться через степь,

для сердца, не для оваций,

на два голоса спеть!

Чтоб кто-нибудь меня понял,

не часто, ну, хоть разок.

Из раненых губ моих поднял

царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,

забыв, что мы сила вдвоем,

меня, побледнев от соперничества,

прирежет за общим столом.

Прости ему. Пусть до гроба

Пошли ему, бог, второго —

такого, как я и он.

Я почитаю что-нибудь из новых стихов.

Падали, хрипя до рвоты, ротные.

Чернозем остался на губе.

Эротическое чувство Родины

Прижимает, милая, к тебе.

И никелированная ересь,

месяцем пошедши на ущерб,

русский эрос — Эрэсэфэсэрос —

поднял в небо молоток и серп.

За границей шепчем, как молитву,

наш нецензурованный словарь.

Дворянин, судимый за Лолиту,

сквозь нее Россию целовал.

Что сегодня называем пошлостью?

Это не свобода сатаны.

Это вопли на соборной площади

потерявшей Родину страны.

Холода черемух приворотные.

Из чужих, заморских пропастей

эротическое чувство Родины

тянет всех в последнюю постель.

Илья Кулин, студент экономического факультета, II курс, Санкт-Петербург: — Андрей Андреевич, каково Ваше отношение к молодежной культуре?

— Молодежная культура — это культура, которая по возрасту не всегда молодежная. Например, культура Курехина — это все-таки молодежная культура. И культура Гребенщикова — это тоже молодежная культура. Сейчас говорят, что поэ­зия гибнет. Но она совершенно неожиданно «вылезает» откуда-то. Недавно я встретился с певицей Земфирой. У нее удивительно поэтичные стихи, это не просто подтекстовки под музыку, это очень серьезная поэзия. Вот, например: «У тебя СПИД, и значит, мы умрем», — никто до этого поколения так не говорил, это серьезное отношение к проб­леме, это понимание того, что с нами творится что-то страшное. Я не знаю, как вы относитесь к Земфире, но считаю, что, рождаясь из рок-культуры, это превращается в серьезную поэзию.

Евгений Таркус, студентка факультета искусств, специальность — режиссура (мультимедиа), I курс, Санкт-Петербург— Андрей Андреевич, рок-поэзия, на Ваш взгляд, существует?

— Конечно. Гребенщиков или Шевчук вообще не играют на Западе, потому что очень трудно перевести их тексты. У них не так сильна мелодика, а важен смысловой акцент; этот смысл трудно донести при переводе. Но это и есть серьезная поэзия.

А. С. Запесоцкий: — Андрей Андреевич, Вы неодно­кратно говорили и писали, что в момент сочинения стихов у Вас появляется ощущение, как будто бы кто-то чуть ли не извне или свыше Вам их диктует. То же самое мне в Нью-Йорке говорил Иосиф Бродский: у него было ощущение, что стихи появляются неизвестно откуда, они приходят, появляются внутри. Означает ли это, что есть высшая сила, которая помогает сочинять? Ощущаете ли Вы себя посредником между людьми и Богом, и означает ли это, что если Ваши стихи внимательно проанализиро­вать, то можно понять, что от нас хочет Всевышний?

— Это, безусловно, так. Когда мы говорили с Бродским, он как-то умолчал об этом, но ощущение того, что кто-то тебе диктует (я не знаю, Бог или, может быть, иногда дьявол), есть. Ты как передатчик информации. Например, такая строчка: «Питер, Питер, питерпи, терпи, терпи, терпи». Я удивился, откуда это пришло, но это, по-моему, и про всю Россию сказано. Я попытался раскодировать, как мог.

Анатолий Гончаренко, студент факультета искусств, специальность — звукорежиссура, III курс, г. Еманжелинск-2 Челябинской обл.: — Андрей Андреевич, употребляли ли Вы сами когда-нибудь наркотики? Как Вы относитесь к этому? Многие, особенно в творческой среде, считают, что наркотики — это мощный стимул к творчеству и под их влиянием рождаются замечательные произведения. Скажем, в американ­ской культуре, в культуре хиппи такое утверждение в свое время часто встречалось.

— Я пробовал наркотики. Был молодой и глупый — хотелось все испытать. Когда дружил с Алленом Гинсбергом, я даже ЛСД пробовал. Слава богу, что голос, который идет оттуда, остановил, и это не стало у меня рефлексом. Недавно было интервью Пелевина в «Комсомольской правде», он рассказывал, что существует мнение, будто свои романы он пишет под влиянием наркотиков. Я думаю, что «под наркотиком» ничего путного ни у кого не получится. Аллен Гинсберг тоже говорил, что писал совершенно без наркотиков. Поэтому я радуюсь, когда вы говорите, что ваш Университет живет без наркотиков.

Елена Исько, студентка факультета искусств, специальность — искусствоведение, II курс, ш. Надым: — Скажите, пожалуйста, Вы когда-нибудь использовали свой поэтический дар при объяснении в любви девушке?

— Что такое «поэтический дар»? Это ты сам. Когда я говорил о своей любви, я говорил просто какие-то слова, может быть, они не убеждали, не знаю, но я не пользовался поэтическим даром особенно.

Вероника Когут, студентка факультета культуры, специальность — журналистика, I курс, г. Южно-Сахалинск: — Андрей Андреевич, было ли так, что Вы не нравились девушке, а услышав Ваши стихи, она отнеслась к Вам совершенно по-другому?

Вероника Когут: — А Вы не помните, какие это были стихи?

— «Не возвращайтесь к былым возлюбленным». После этого стихотворения я написал «Девяносто процентов любви». Давайте, прочитаю его вам.

В человеческом организме

Девяносто процентов воды.

Так, наверное, в Паганини

Девяносто процентов любви.

Даже если, как исключение,

Вас растаптывает толпа,

В человеческом назначении

Девяносто процентов добра,

Девяносто процентов музыки,

Даже если она — беда.

Так во мне, несмотря на мусор,

Девяносто процентов тебя.

Жанна Серова, студентка факультета культуры, специальность — журналистика, I курс, г. Караганда — Читая свои стихи, Вы испытываете какие-нибудь чувства? Или Вы стараетесь читать их с выражением?

— Знаете, я люблю читать стихи, потому что переживается тот момент, когда ты их писал. Не люблю, когда читают актеры: они делают это с особым выражением, даже Юрский. Я очень люблю, когда он читает мои стихи, но мне не нравится, как он читает Пастернака. Понимаете, есть определенный ритм, когда пишешь стихи. Этот ритм я и пытаюсь донести до публики и испытываю кайф, когда читаю стихи.

А. С. Запесоцкий: — Андрей Андреевич, Пушкин написал: «Веленью божьему, о Муза, будь послушна». Значит ли это, на Ваш взгляд, что Муза может быть «послушна» не только веленью Божьему и что Музой может править анти­христ?

— Да, Вы знаете, у этой строчки есть продолжение: «И не оспоривай глупца. » Пушкин поставил здесь многоточие. Конечно, есть стихи, которые впитали какие-то подземные силы, например «Скрым-тымным». Но обычно это, конечно, просветление. Я надеюсь, эта сила — Бог или Космос. Бродского уже не спросишь, но, может быть, это теперь уже он диктует.

Алла Комлева, студентка экономического факультета, I курс, г. Санкт-Петербург: — Есть ли у Вас стихи о маме? Не могли бы Вы прочесть их?

— Если вспомню. Когда читаю их, я волнуюсь.

Охрани, Провидение, своим махом шагреневым,

сохрани ее хижину —

мою мать — Вознесенскую Антонину Сергеевну,

Воробышко серебряно пусть в окно постучится:

«Добрый день, Антонина Сергеевна,

Дал отец ей фамилию, чтоб укутать от Времени.

Ее беды помиловали, да не все, к сожалению.

За житейские стыни, две войны и глухие деревни

родила она сына и дочку, Наталью Андреевну.

И, зайдя за калитку, в небесах над речушкою

подарила им нитку — уток нитку жемчужную.

Ее серые взоры, круглый лоб без морщинки,

коммунальные ссоры утишали своей

Любит Блока и Сирина, режет рюмкой пельмени.

Есть другие россии. Но мне эта милее.

Что наивно просила, насмотревшись по телеку:

«Чтоб тебя не убили, сын, не езди в Америку. »

Назовите по имени веру женскую,

Антонину Сергеевну Вознесенскую,

Эти стихи были написаны как-то легко, тоже кто-то продиктовал, вероятно, ангел. Потом были на­писаны, по-моему, самые длинные и самые короткие стихи в русской по­эзии, то есть как бы из тьмы рождается свет и рождается жизнь и так далее. Это происходит так: «Тьмать-матьМатьмать — Мать». В то время их нельзя было напечатать, потому что все думали, это что-то закодированное антисоветское, но что — никто не понимал. У нас был альманах «Метрополь», где они были напечатаны впервые в виде круга, потом в Союзе писателей разбирали нас и говорили: «Явно что-то антисовет­ское». — «Какие есть варианты?» — «Он сказал, что Родина-мать — это тьма». — «Он хочет нас послать к е. ни матери». Я ответил: «Может быть, но не сейчас же». Стихотворение это высокое, по-моему, философское, и никто лучше не сказал о жизни и смерти: человек уходит в небытие и из небытия рождается: «Тьматьмать-матьМатьматьмать — Мать».

Наталья Курчанова, студентка факультета культуры, специальность — социально-культурная деятельность, IV курс, г. Санкт-Петербург: — Андрей Андреевич, какие Ваши главные разочарования в конце XX века и главные надежды на век следующий?

— Разочарований, конечно, много, главное, что мы не знали нашу Россию, когда шли к борьбе за свободу. Мы решили, что если будет свобода — все будет в порядке. Но, кроме свободы, оказалось, полез криминал. Я думаю, что все-таки не сра­зу (век-то большой), но все это изменится. Было в XX веке и прекрасное. У меня есть такие строчки:

Вот и сгорел в виде спутников,

кровушки нашей отведав,

век гениальных преступников

и гениальных поэтов.

Не будь преступлений века (Гитлера, Сталина, лагерей), никогда в жизни не было бы таких поэтов, как Мандельштам, Пастернак, Ахматова. Видимо, их творчество было альтернативой всему этому.

А. С. Запесоцкий (читает записку): — Согласны ли Вы, что России суждена особая миссия? Покинули бы Вы страну, если бы власти этого потребовали, особенно тогда, когда были конфликты с Хрущевым по поводу Ваших стихов? Что значит для Вас Ваша страна? Поддерживаете ли Вы отношения со своими сокурсниками? Как на их примере Вам видится современная ситуация в России?

— Конечно, ситуация в России сейчас нелучшая, но я как-то сказал уже, что если страна в дерьме, то и ты должен быть с нею. Я не осуждаю тех, кто уехал и сейчас живет там. Некоторые писатели могут быть за рубежом, но сам не могу, потому что ЭТО диктуется мне здесь. Этот кайф происходит только на наших дорожках, в нашем Переделкине, поэтому:

Как спасти страну от дьявола?

Просто я останусь с нею,

врачевать своею аурой,

что единственно умею.

Я думаю, со мной был первый случай в истории, когда поэту сказали: «Выметайтесь к такой-то матери за рубеж», но и тогда я не уехал. Я сказал, что, если уеду, то застрелюсь на границе. Это была не шутка. Я как Пастернак: он же тоже не уехал и даже отказался от Нобелевской премии ради этого. Он был мой мэтр и учитель.

Светлана Стратилова, студентка факультета культуры, специальность — социально-культурная деятельность, II курс, пос. Оржицы Ломоносовского р-на Лен. обл.:— Вы называете Пастернака своим учителем. А кто еще были Вашими учителями?

— Архитектор Павлов. Он был удивительный философ. И другой философ — Мартин Хайдеггер. Я был в Германии, во Франкфурте, он пришел на мой вечер, потом мы с ним всю ночь проговорили. Это был для меня определенный рубеж в жизни. Кто изучает здесь философию, должен знать Мартина Хайдеггера. Это последний философ человечества, наверное, потому что больше таких крупных не было. И Пастернак, и он, и мои любимые женщины влияют на меня.

Марина Штайнле, студентка факультета искусств, специальность — искусствоведения , III курс, г. Санкт-Петербург — Физиологи пытаются экспериментально доказать наличие души у человека и то, что она покидает человека со смертью. Поэты же непрерывно доказывают наличие Бога. Оказывается ли все происходящее приговором атеизму как научному учению? Каково Ваше отношение к религии?

— Мое отношение к религии в генах. Многие члены партии или секретари обкома стоят в церкви со свечками, не зная, в какой руке их держать. У меня вера в генах, потому что мой прапрадед был архимандритом в Муроме, отсюда такая фамилия. Про мои стихи говорили, что это американский модернизм; нет, это — речитативы, идущие от русской православной ритуальной риторики, потому что диктуются свыше.

Светлана Долгова, студентка факультета искусств, специальность — актерское искусство, 1 курс, г. Южно-Сахалинск: — Андрей Андреевич, какое стихотворение, на Ваш взгляд, наиболее точно отражает Ваше ощущение религии, Бога, Космоса?

— Все. Даже те вещи, которые, казалось бы, не имеют отношения к ней. Например, «Тьма, тьма, тьма. » — здесь один предмет пе­реходит в другой, одно состояние — в другое, жизнь — в смерть. Все эти кругометы, к которым я сейчас пришел, — это то, что никто никогда не делал, даже Хлебников, ему не удавалось, он не дожил до это­го, хотя, конечно, он это сделал бы. Я вам прочитаю некоторые. Не помню, читал ли я про шаланды?

Шаланда уходит. С шаландой неладно.

Шаланда желаний кричит в одиночестве.

Послушайте зов одинокой шаланды,

А может, с кормы прокричала челночница?

А может, баржа неоттраханной бандерши?

Нам ландыша хочется! Ландыша хочется!

В трансляции вандала, вандала, вандала

«Лаванда» лавандалаванда не кончится.

А море, вчерашнее рашен, дышало,

кидало до берега связки цветочные.

И все писуары Марселя Дюшана

белели талантливо. Но не точно.

И в этом весь смысл королев и шалавы

последней, пронзающий до позвоночника,

и шепот моей сумасшедшей шаланды, что я не услышал:

Это «Ландыша хочется. » — это и есть Бог. Среди нашего дерьма хочется ландыша.

Анна Джанибекова, студентка факультета культуры, специальность — социально-культурная деятельность, I курс, г. Сургут: — Как Вы относитесь к розыгрышам?

— Вы знаете, когда-то я очень много занимался этим сам. Один раз, когда приехал из Соединенных Штатов, из Нью-Йорка, я привез с собой так называемое «уоки-токи» (переговорные устройства на не­сколько километров), очень похожие на радиоприемник с антенной. У Виктора Некрасова был день рождения. Это был удивительный, совершенно честный человек, который потом оказался в эмиграции, его выгнали из страны. Он написал «В окопах Сталинграда».

Мы сидели за столом, там был Паустовский, был Славич, очень интересный ялтинский писатель. Было немного скучно. И вдруг Виктор (его звали Вика) мне говорит: «Андрей, давай разыграем их, что-то скучно». Я согласился. Взял свой «уоки-токи», а второй поставили у него на столе. Вика говорит: «Андрей, сейчас будет твое интервью по “Голосу Америки” (я тогда уже запрещенный был), мы сейчас послушаем». И стал крутить приборчик. Я говорю: «Не хочу слушать, эти интервью мне надоели». Ушел, заперся в туалет, достал свой «уоки-токи» и стал имитировать свое интервью, и прежде всего «поливать» всех, кто находился за столом: тот алкоголик, этот невероятный человек, этот вор, в общем, всем досталось.

Вдруг открывается дверь, входит Вика и говорит: «Андрей, может, хватит, пойдем туда». Я вхожу — мертвая тишина. Паустовский стоит: «С этим негодяем я не буду сидеть за столом, он только что пил наше вино, ел наш хлеб, и нас подонками называет». Паустовский ушел. Все меня чуть не убили. И тогда Вика встал и сказал: «Ребята, мы же вас разыграли!» И вдруг Славич: «Ах так, меня разыграли! Вы считаете, что я провинциальный идиот, ведь меня они не упомяну­ли!» Подошел и дал в морду Некрасову. У того до конца жизни остался шрам, а тогда он пошел домой весь в крови. Я решил, что больше никогда не буду никого разыгрывать, потому что иногда это страшно.

Вероника Бондарцева, студентка факультета культуры, специальность — социальная работа, I курс, г. Санкт-Петербург: — Вы не пробовали писать стихи в таких стилях, как поп и рок? Если да, то просьба: прочтите, пожалуйста.

— У меня были и стихи, написанные в ритме рока. Тогда рок был совершенно запрещен в нашей стране, а ребята выходили с гитарами (Высоцкий) и рубили рок: «Рок-н-ролл, общенациональный ром-урод».

Я прочитаю стихи из рок-оперы «Юнона и Авось», это моя любимая рок-опера, но не потому, что моя, а потому что музыка там прекрасная: «достоевский» рок, соединение церковной музыки с роком.

Ты меня на рассвете разбудишь,

проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,

я подумаю: «Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду.

Я тебя никогда не увижу».

Эту реку в мурашках запруды,

это Адмиралтейство и Биржу

я уже никогда не забуду

и уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра

безнадежные карие вишни.

Возвращаться — плохая примета,

Я тебя никогда не увижу.

Даже если на землю вернемся мы вторично,

согласно Гафизу, мы, конечно,

с тобой разминемся.

Я тебя никогда не увижу.

И качнется бессмысленной высью пара фраз,

«Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду».

А. С. Запесоцкий: — Были времена, когда рок-музыка была под запретом, когда за творчество в стиле рок могли выгнать с работы, устроить и более серьезные неприятно­сти. Андрей Андреевич в ту пору, будучи молодым поэтом, испытывал на себе страшнейшее давление властей. Когда появилась рок-музыка, Андрей Андреевич был человек признанный и титул «поэт» носил так гордо, как, может быть, никто в то время. Именно тогда Андрей Андреевич много сделал, чтобы молодые рок-музыканты и рок-поэты не только не пострадали, но и имели возможность творить. Мне об этом рассказывал Борис Борисович Гребенщиков. Спасибо Вам, Андрей Андреевич.

— Я прочитаю стихи, в которых упоминается Боря Гребенщиков. Их я никогда не читал. Они были написаны, когда я в очередной раз разбился на машине и у меня было четвертое сотрясение мозга. Борис Гребенщиков был тогда в Ленинграде и поставил за меня свечку. Наверное, это и спасло мне жизнь.

Неслись лошадиные силы,

неслись без бубенчиков.

Поставь за нас свечку, милый

Когда я очнулся, нагло

решил, что уже в раю,

узнав в склонившемся ангеле

за меня тревогу твою.

Спасая меня из ночи,

дыша из иных начал,

твой ландышевый позвоночник

Машину всю исковеркало.

Ты завтра — другим слабо! —

надменно, как королева,

пройдешь в медицинском жабо.

Смеялась. Не упрекала.

Но страх за тебя возник,

затянутую, как каллы,

в безжалостный воротник.

Мария Стюарт, берегите

Давайте, я прочитаю что-нибудь еще. «Купание в росе» — это древний русский обычай, когда утром катаешься по росе, очень полезный для здоровья, как говорят.

На лугу меж двух озер

вне обзора от шоссе,

как катается ковер,

мы купаемся в росе.

исхлеставши плечи все,

Мы купаемся в росе.

Все грехи поискупали,

окрещенные в красе,

не в людских слезах — в купавиных,

брось врачей! Купнись в росе!

Принимай росные ванны!

Как шурупчик высоты,

дует шершень от шоссе —

где тут ты? и где цветы?

он ворчит: «Ля фам шерше. »

Милые, нас не скосили!

Равны ежику, осе,

мы купаемся в России,

мы купаемся в росе.

Полосатый, словно зебра —

ну и сервис! — след любви.

Ты в росе, в росе, в росевросевросевро — серва

ландыша не раздави.

Как приятно на веранде

Вы купаетесь в бриллиантах!

Мы купаемся в росе.

Вы знаете, что Таганка была эпицентром новой русской культуры. Потом она «сникла», Юрий Петрович Любимов был изгнан из страны и стал за рубежом ставить оперы. Сейчас он вернулся и поставил удивительный спектакль «Марат-сад» по Маркизу де Саду. Удивительная молодежная труппа Таганки: они кричат, они танцуют стэп. Вообще Юрий Петрович Любимов сделал первые критические спектакли в стране: «Антимиры», «Берегите ваши лица» для Высоцкого, сделал мои спектакли, и сам писал стихи. У него есть такие строки:

Была у меня девочка —

как белая тарелочка.

Я прочитаю стихи, посвященные ему.

Вы мне читаете, притворщик,

свои стихи в порядке бреда.

Вы режиссер, Юрий Петрович.

Но я люблю Вас как поэта.

Когда актеры, грим оттерши,

Выходят, истину поведав,

Вы — Божьей милостью актеры.

Но я люблю вас как поэтов.

уже не назовете модой.

Не сберегли мы наши лица.

Для драки требуются морды.

Таганка — кодло молодое!

Сегодня с дерзкою рассадой

Вы в нашем сумасшедшем доме

решились показать де Сада.

В психушке уровня карманников,

Содома нашего, позорища

де Сад — единственный нормальный.

И с ним птенцы гнезда Петровича.

Сегодня, оперив полмира,

заправив бензобак петролем,

Вы придуряетесь под Лира.

Но Вы поэт, Юрий Петрович.

Сквозь нас столетье просвистело.

Еще не раз встряхнете Вы

нас лебединой песней белой

двукрылой Вашей головы.

То чувство страшно растерять.

Но не дождутся, чтобы где-то

во мне зарезали Театр,

а в Вас угробили Поэта.

Кирилл Петров, студент факультета искусств, специальность — актерское искусство, 1 курс, Санкт-Петербург: — Андрей Андреевич, существуют ли в Вашем творчестве стихи, не известные никому, которые Вы никогда не чи­тали?

— Существуют, но сейчас я их тоже не прочту.

Анна Степаненко, студентка экономического факультета, 2 курс, Санкт-Петербург: — Вопрос, когда-то заданный Вами в стихотворении, обращаем к Вам: «Стихами были или прозой поэтом прожитые дни?»

— Вы знаете, они были стихами, но стихи диктовались то дьяволом, то Богом. Но все это были стихи. К счастью или к сожалению, не знаю.

Денис Кашенев, студент юридического факультета, 3 курс, г. Череповец: — Андрей Андреевич, правда ли, что гениальные люди чаще всего странные?

Я видел немного гениальных людей, но странных видел много.

София Трухина, студентка юридического факультета, 2 курс, Санкт-Петербург: — Есть ли у Вас странности? Вы могли бы их на­звать?

— Думаю, если у многих людей спросить, есть ли у них странности, они скажут: «Нет, конечно». Но это видно со стороны. Я не знаю, есть ли странности у меня.

Ирина Вирич, студентка факультета культуры, специальность — социально-культурная деятельность, 2 курс, г. Норильск: — Андрей Андреевич, какая музыка отражает Вашу поэзию?

— Я люблю Хиндемита, Стравинского. Люблю додекафонистов. Но иногда — это Шопен, а из легкой музыки — «Пинк Флойд».

Елена Исько, студентка факультета искусств, специальность — искусствовдение, II курс, г. Надым: — Академик Раушенбах заявлял, и не раз, что в Америке жить не смог бы, так как там нет нашего средневековья. Каково Ваше мнение: важно ли ощущать толщу веков, культуру старых мастеров? Как Вам живется в эпохе нашего средневековья?

— У меня есть такая строчка: «На улице пахнет средневековьем, поэтому я делаю витражи». У нас, конечно, средневековье перемешано и с XXI веком, и с палеолитом, поэтому жить интересно. Раушенбаха я знаю, но не думаю, что он очень любит средневековье, чтобы из-за этого не жить в Америке. Америка прекрасная страна, но там масштаб другой, ритм. Поэтому она дала поэтов XX века, таких как Аллен Гинсберг (Уолт Уитмен нашего времени). В Америке есть поэ­тические чтения, когда тысячи людей слушают поэтов. Я поеду туда в ноябре, посмотрим, как она изменилась.

Антон Тарасов, студент экономического факультета, II курс, г. Санкт-Петербург: — Что, на Ваш взгляд, нужно сделать в жизни, чтобы в конце жизненного пути сказать: «Да, жизнь прожита не напрасно»?

— Думаю, быть самим собой, найти себя — это единственное, что у нас есть.

Михаил Товбин, студент юридического факультета, IV курс, г. Санкт-Петербург: — Обычно родители говорят, что дети должны быть лучше них. По Вашему мнению, что наше поколение должно сделать, чтобы быть лучше Вашего?

— Честно говоря, не понимаю слово «поколение». Вы — один человек, я — другой. Вы можете быть лучше меня, но поколение. Все поколения примерно одинаковы, в них одинаковое число талантливых, идиотов, бандитов. Я думаю, вы можете спасти Россию, потому что ваш прагматизм сейчас проходит и появляется идеализм. Если вы спасете Россию, то вы будете лучше нас. Это прекрасно.

Денис Антонцев, студент экономического факультета, I курс, г. Алматы: — Андрей Андреевич, когда Вы написали свой первый стих и как стихи приходят к Вам? Бывает так, что сразу, или постепенно, и нельзя ли прочесть что-нибудь из Вашего раннего, любимого?

— Первыми стихами было объяснение в любви собаке. У меня была собачка, потом нас разлучили. Это были стихи о разлуке, написанные в стиле романса. В моей книге «На виртуальном ветру» в главе «Первые стихотворения», оно напечатано. Была эвакуация, Сибирь, все матерились, только собачка не умела. Я пытался написать это в прозе, но получились стихи.

Тимур Ястремский, студент факультета искусств, специальность — звукорежиссура, II курс, г. Рыльск Курской обл: — У Александра Блока есть такое стихотворение:

И вновь — порывы юных лет,

И взрывы сил, и крайность мнений.

Но счастья не было — и нет.

Хоть в этом больше нет сомнений!

Пройди опасные года.

Тебя подстерегают всюду.

Но если выйдешь цел — тогда

Ты, наконец, поверишь чуду,

И, наконец, увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на полжизни не хватило,

Что через край перелилась

Восторга творческого чаша,

И все уж не мое, а наше,

И с миром утвердилась связь, —

И только с нежною улыбкой

Порою будешь вспоминать

О детской той мечте, о зыбкой,

Что счастием привыкли звать.

Скажите, пожалуйста, Вы тоже считаете, что счастье — это только мечта?

— Оно, конечно, существует. У Блока не было счастья, у него была трагическая судьба. Он был лишен счастья слияния с любимой женщиной, благодаря этому у него удивительные прозрения в другой области. Я думаю, что вам это не грозит.

Юлия Ро, студентка факультета искусств, специальность — актерское искусство, II курс, Санкт-Петербург: — Андрей Андреевич, как протекала Ваша студенческая жизнь, самые яркие впечатления?

— Она была интересная. Я жил двойной жизнью. Я был студентом, у меня были тусовки. Единственное, что я скрывал от моих товарищей, — то, что писал стихи и встречался с Борисом Пастернаком. Это была тайна, которую я не мог доверить никому.

Есть такой режиссер — Александр Митта. Мы поступали с ним в Архитектурный институт. У меня была медаль, и у него была медаль, это означало, что принимают без экзаменов, только по рисунку должен был быть экзамен, а он рисовал гораздо лучше меня. Его настоящая фамилия Рабинович. Митта — это псевдоним. Однажды он подошел ко мне с томиком Пастернака (я Пастернака хорошо знал) и стал мне говорить что-то о стихах, а я так презрительно сказал: «Боже мой, стишки какие-то, ерунда». А потом я увидел список поступивших людей: там была моя фамилия и не было фамилии «Рабинович» — антисемитизм. Через некоторое время мы встретились с ним, мне было неловко, потому что, во-первых, он не поступил, а во-вторых, я ему не доверял, понимая, что он открылся мне, а я нет. Это самое печальное впечатление студенческой жизни, переживание до сих пор осталось. А самое яркое — пожар в Архитектурном институте, когда все к черту сгорело, а мы устали делать диплом и радовались, что это случилось. Все сгорело, и одновременно Россия тоже горела. Я напи­сал стихи об этом, но нельзя было употреблять слово «райком», поэтому я читал «райклубы», все умирали со смеху. Стихи такие: