Сочинение: Что я понял, прочитав поэму Твардовского “Василий Теркин”

В 1939 г. А.Т. Твардовский вместе с группой других писателей был призван в армию и уже не снимал обмундирования вплоть до окончания Великой Отечественной войны. Во время финской кампании он участвовал в составлении подписей под рисунками, посвященными веселому и удачливому балагуру Васе Теркину. Но только во время всенародной войны 1941 -1945 гг. был создан Твардовским знаменитый "Василий Теркин", поэма, вошедшая в сокровищницу отечественной культуры. Часто произведение называют поэмой, имея в виду большое стихотворное сочинение. Автор обозначил жанр в подзаголовке словом книга. Что за этим стоит? Слово "книга" использовалось обычно, когда речь шла о Библии, сконцентрировавшей мудрость бытия. Кроме того, с этим определением связаны авторские представления об адресате. Это не только образованный читатель, разбирающийся в жанровых определениях. Для неискушенного в премудростях литературоведения человека любой напечатанный, оформленный и сшитый (склеенный) текст - это книга.

С первых дней войны Твардовский работал в газете "Красная Армия", переименованной затем в "Красноармейскую правду". Он часто бывал на передовой, не однажды попадал под обстрелы и бомбежки, горько переживал смерть друзей - знал о фронте не понаслышке. Художник Орест Верейский, сотрудник Твардовского по газете, так описал облик поэта в период работы над "Василием Теркиным": "Очень светлые глаза его глядели внимательно и строго. Подвижные брови иногда удивленно приподымались, иногда хмурились, сходясь к переносью и придавая выражению лица суровость. Но в очертаниях губ и округлых линиях щек была какая-то женственная мягкость. Несмотря на удивительную моложавость, он выглядел и держался так, что никому и в голову не приходило называть его Сашей, как это было принято у нас. "

Когда во вступлении к "книге" мы читаем слова о правде, то чувствуем их скрытый жар. И просто вода, и просто пища - в их прямой вещественности - не низкая материя, в них источник жизни, и хотя разговор о таких прозаических предметах чуть-чуть окрашен в шутливые тона, в основе своей он вполне серьезен. Теркин советует тем, кто остался в живых после первой бомбежки: "Отдышись, покушай плотно, | Закури и в ус не дуй". Герой умеет ценить все, что дает радость и отдых телу. Он позволяет себе быть самим собой.

- Дельный, что и говорить, Был старик тот самый, Что придумал суп варить На колесах прямо.

Таковы первые слова Теркина в книге про бойца. Они говорят о незлобивости солдата, умеющего найти положительное чуть ли не в любой обстановке. Он доверчиво видит в окружающих добрых людей, умеющих войти в его положение, разделить шутку. "Слышь, подкинь еще одну | Ложечку такую. " - обращается Василий к повару, и тот не может ему отказать, испытывая расположение к этому бывалому человеку. Хороший аппетит укрепляет тело, а юмор оберегает душу от давящего гнета страха.

Вот Теркин говорит о тыще танков, от которых - "в пот тебя и в дрожь". Молодые верят бодрой публицистике и настроены воевать "малой кровью" - надеются чуть ли не шапками закидать вражескую технику. Один из них пересказывает положения газетной инструкции: "Танк - он с виду грозен очень, | А на деле глух и слеп". Теркин не хочет огорчать ребят, но еще более совестится держать их в неведении, поэтому осторожно возражает, смягчая неприятный смысл своих слов шутливой интонацией:

- То-то слеп. Лежишь в канаве, А на сердце маета: Вдруг как сослепу задавит, - Ведь не видит ни черта.

Почему так притягателен для собеседников Теркин? Потому что он знает о многом, в том числе и о самом мрачном, но справился со страхом и не потерял себя. Само присутствие рядом такого человека обнадеживает:

Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно. Хорошо, когда кто врет Весело и складно.

Автор рисует обстоятельства отнюдь не благоприятные. Единственный выход для героя на войне - принять их, не впадая в отчаяние. Несколькими выразительными строчками описан ночлег: ощущаешь тяжесть мокрой шинели, холод, идущий от небесной крыши, царапанье колючек хвои по лицу, жесткие бугры под боками ("Корни жмут под ребра"). Что-то древнее, почти звериное проявляется в умении приспособиться к тому, что можно было бы назвать противоестественным, обнаруживая при этом особую силу естества, какую-то устойчивую инерцию силы, с которой связана и невероятная духовная крепость:

Спит - хоть голоден, хоть сыт, Хоть один, хоть в куче. Спать за прежний недосып, Спать в запас научен.

Обыкновенный, не исключительный, широко и густо рассеянный по военной земле человеческий тип: "Парень в этом роде | В каждой роте есть всегда, | Да и в каждом взводе", - Василий Теркин все же неповторимо индивидуален. Твардовский наделяет его некоторыми чертами собственной личности, концентрируя в характере героя редкое умение быть самим собой и делать единственно необходимое дело. Перед нами человек, в поступке обнаруживающий нравственность. Теркин говорит от лица тех, кому на долю выпало пережить тяжелое начало войны: немыслимое унижение, позор поражения и отступления, неразбериху, недоумение перед происходящим:

Шел наш брат, худой, голодный, Потерявший связь и часть, Шел поротно и повзводно, И компанией свободной, И один, как перст, подчас.

Мы не найдем у Твардовского стальных интонаций упрека бойцам, для которых первые месяцы войны обернулись настоящей мукой. После этого воевать, имея "связь и часть", казалось не самым тяжким уделом. Ведь самое страшное - это сомнение: "Что там, где она, Россия, | По какой рубеж своя?" Вспомним произведения, где описаны показательные расстрелы "беглецов", не удержавшихся от соблазна проведать близких или обнаруживших малодушие, - скажем, "Волоколамское шоссе" А. Бека, "Прокляты и убиты" В. Астафьева. Автор книги про бойца знал о подобных фактах и убеждал читателя смотреть на таких людей без осуждения. Как не посочувствовать человеку, обреченному идти невдалеке от собственного дома, от семьи, остающейся в тылу врага?

Вижу, парень прячет взгляд, Сам поник, усы обвисли, Ну, а чем он виноват, Что деревня по дороге, Что душа заныла в нем?

В сцене "гостевания" отца и мужа в родном доме подмечены только детали. Что за ними - пусть читатель сам почувствует. Расторопность и хлопотливая доброта хозяйки, грусть отца, плач детей; деликатность Теркина, ушедшего спать на крыльцо, его мечтания навестить гостеприимный дом - все освещено словом лаконичным, сжато эмоциональным и одновременно сдержанным. И автору, и герою чужды романтические страсти. Вот мечта о будущей встрече с хозяйкой:

Попросить воды напиться - Не за тем, чтоб сесть за стол, А за тем, чтоб поклониться Доброй женщине простой.

Сочувствие крестьянке с ее тяжелой судьбой проявлено лишь в этом мечтании - еще раз появиться в доме, "нарубить хозяйке дров". Тревожная тема потерь на войне включается в главку с эпопейной отстраненностью и какой-то фольклорной всечеловеческой простотой: "Потому - хозяин-барин | Ничего нам не сказал, | Может нынче землю парит, | За которую стоял. " Стилизованная солдатская песня также усиливает объективность и чувство глубинного прикосновения к истокам народного мировосприятия. Автор не раз прибегает к обобщенно-личной синтаксической форме:

Упадешь ли, как подкошенный, Пораненный наш брат, На шинели той поношенной Снесут тебя в санбат. А убьют - так тело мертвое Твое с другими в ряд Той шинелкою потертою Укроют - спи, солдат!

В переплетении вечного и теперешнего раскрываются живые человеческие судьбы, спаянные с седой стариной и "сороковыми роковыми". Обратимся к главе "Переправа". За скупыми деталями - сказочно-былинный троякий расклад: "Кому память, кому слава, | Кому темная вода. " "Желторотые" ребята, как и "двести лет назад", исполняют нелегкий ратный труд. В авторском голосе слышны не только патетические интонации, но и нежность, лирическая тревога:

Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз?

Было бы сладко утешить: минула. Только это была бы успокоительная ложь. Читатель, знавший о войне не из третьих уст, не мог забыть ужасающей реальности: "Этой ночи след кровавый | В море вынесла волна,

И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно.

Тройное "на дно" как бы долбит по голове: как много их ушло туда, не успевших ничего сделать, осуществиться ("Кто там робкий, кто герой. "). Читатель сначала видит всю панораму событий издалека и приближается к бойцам, чтоб ощутить предрассветный холод, коснуться берегового грунта. Скорбное предположение о возможной гибели первого взвода опять крупным планом рисует зримую картину в ее осязательной выразительности.

А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах - Мертвым все равно.

Последующий рассказ о Теркине-гонце, переплывшем реку, окрашен чувством детского ликования: доплыл - живой, взвод жив-здоров, и в авторском голосе при репортажной точности оттенки восторга: "Дали стопку - начал жить. Герой Твардовского исподволь, естественно поднимается до высоких патетических обобщений. Не лукавя, он действительно понимает, что выбора у него нет, хотя теперешняя война по сравнению с прошлыми "гораздо хуже". Уйти от ответственности нельзя: "Нам из этой кутерьмы некуда податься". Живое и непосредственное высказывание, обретшее стройность стихотворного ритма, иногда начинает звучать как строгий манифест, гимн:

От Ивана до Фомы, Мертвые ль, живые, Все мы вместе - это мы, Тот народ, Россия.