Исанна ВОРОНОВСКАЯ. Кресты и камни

Наша действительность не содержит почти ничего, что могло бы способствовать патриотическому воодушевлению. Может ли война, спровоцированная банками, ведущаяся между кланами предпринимателей, присосавшихся к телу России, иметь какое-то отношение к ситуации, связанной с подлинно народным началом, со славой русского оружия?

Отрывок из частного письма. Личная переписка.

Женщина на час в Моздоке стоит десять ресторанных порций картофеля фри. Военные торопятся в Чечню. Верят в удачу и предпочитают почасовую оплату. В Чечне они будут заняты другим, а сейчас спешат жить и действуют соответственно обстановке. На войне, как на войне.

Тут воздух пахнет добычей паленой водкой и кирзой

Сверкают драгоценные зрачки джульетт

и шлюхи – выкидыши ночи – таращатся на лунные дорожки

безмолвные как кочерыжки

И девушка постельная как золотушный червячок нежна

ее знобит под пристальными взглядами солдат

И музыки невыносимая свирель звучит

23-24 мая 2000 г.

От Моздока до Ханкалы борт летит 30 минут.

Ханкалу принято считать преддверием Грозного.

Ханкала – не бранное поле, а полувойна и человеческий муравейник. Ханкала – это синоним зноя и пыли, смога от горящей нефти (день и ночь cnphr “черная кровь земли”). По всей Чечне постоянно уничтожают нефтеперерабатывающие мини-заводики.

Ханкала – это кусок голодной степи, обнесенный рвом, обвеваемый горячими ветрами, в щетине чертополоха, в коросте и трещинах.

Несмолкаемый рев дизелей и моторов. Прет и прет стосильная техника. От людей и машин пыхает жаром. Вздыбленная от солнцепека, побежденная людьми и железом земля, – вот что такое Ханкала.

Заскорузлая матерщина строителей, пыль столбом, полусухой закон, презренные кильки в томате, застрявшие в крупяном концентрате, разваренная шрапнель в солдатской столовке, дикий сортир с наивной камасутрой на стенках и надписями типа: “Ты ссышь или смотришь по сторонам?” – это тоже Ханкала.

В чистом поле бесконечно взлетают и садятся “вертушки” и “коровы”. Так военные называют вертолеты. Вихревые потоки сбивают с ног. Земля ходит ходуном. Пыль до небес. В лицо летят лепехи старой грязи.

В ожидании вертолета валяются на траве и подставляют солнцу гладиаторские тела вооруженные до зубов люди. На многих кресты. В нашей безбожной армии воинствующих атеистов днем с огнем не отыскать. Рядом оружие. Православная символика и орудия убийства здесь хорошо уживаются рядом. Эти люди – не жертвенные оловянные солдатики, не салаги или фраера, а хорошо обученные профи. Десантники – кулачища, как гири, – в момент заколбасят; быстрые, как молния, спецназовцы – в реактивном состоянии голову откусят; лихие разведчики, ходящие в обнимку со смертью, по душе и повадкам точь-в-точь анархисты из “Оптимистической трагедии”; омоновцы с замороженными сердцами и нервами; саперы, которые, как известно, ошибаются только один раз. У них обветренные лица. Запорошенные ржавой пылью ботинки и руки “шершавые, как кожа акулы”. Боевики их давно заочно приговорили к смерти. Там, высоко в горах, их ожидает опасность и риск. Друг друга они называют братишками. И словно про них сказано еще в древности: “Сколько людей, столько и воинов”.

Один мой петербургский приятель как-то сказал, что большинство нынешних мужиков любят разглагольствовать о политике, судьбах России, но предпочитают отсиживаться в своих офисах. Многие вообще не служили в армии и ничуть не тяготятся этим зияющим пробелом своего мужества. Его слова вызвали во мне двойственное чувство. Доля истины в его словах, несомненно, была. Но кто ответит мне, почему армейская служба частенько ассоциируется с пребыванием в дурдоме и даже в тюрьме не только у интеллигентных очкариков, но и у “колхозных детей”?

Около реабилитационного центра растут чахлые насаждения. Дорожки посыпаны песком. Сам “Центр” представляет собой маленький деревянный домик, внутри которого несколько комнат. На одной двери висит табличка “Психолог”. В приемном покое или, точнее, холле зеленые попугайчики в клетках, аквариум с рыбками и синтетический фотоэтюд. Этакая комбинация из детского профилактория, душеспасительной конторы и охотничьего домика.

Газеты пишут, что методом психоанализа здесь вправляют вывихнутые войной мозги, возвращают вкус к жизни, восстанавливают ослабленную психику, корректируют пролетарское самосознание и подобное в этом же роде. Короче говоря, здесь склеивают осколки души и нейтрализуют военный психоз, если можно так выразиться. С помощью умных и глупых тестов ученый человек быстренько выведет тебя на чистую воду. Залезет в твое грязное подсознание, изучит тайники души и тотчас определит, сдохла в голове у тебя кукушка или нет. На армейском сленге это обозначает спятить с ума, утратить рассудок.

Конечно, психотерапия и тесты для одичавшего солдатика, подзабывшего человеческую речь и нуждающегося в человечьей ласке, штука занятная, но спасет ли психолог от жестокости и уродств военного быта и бытия, ведь они здесь закон необходимости. Избавит ли от душевной смуты?

А какая судьба ожидает физических и душевных калек? Куда уйдут они – в наркоту или евангельскую кротость? Кому, кроме матерей, нужен этот отработанный человеческий материал? Возможно, в “Центре”, словно в убежище, можно на время оклематься и спрятаться от войны, уже ставшей перманентной и очаговой одновременно (некоторые называют ее малой войной), но такой же беспощадной и свирепой, как и раньше. Хоть жизнь наша и копейка, но инстинкт самосохранения неистребим в мыслящем животном. Психолог – не маменька и не жена, перед ним не поплачешь. “Центр” не может дать уверенность в завтрашнем дне, и, конечно, в нем начисто отсутствует дух домашней благодати. Впрочем, на последнее он и не претендует.

С наступлением вечера военный лагерь затихает. Ходить по нему можно только с помощью пароля. Его надо знать. Он меняется каждый вечер. Но лучше не шляться ночами, а сидеть смирно в своем вагончике или палатке. Иначе и свои могут шлепнуть.

На следующий день я попала на открытое судебное заседание. Суть дела состояла в следующем. Солдаты войск Министерства обороны Арисов и Кулешов продали жителям близлежащего села за 300 рублей противотанковую управляемую ракету (ПТУР); ее реальная цена 47 тыс. рублей. Боеприпасы обменяли у скотоводов на магнитолу. Их (вместе с установкой) прятали в канаве и в БМП. Кулешов, воспитанный без обоих родителей, получил 2 года лишения свободы. Арисов – 4 года в исправительной колонии строгого режима. Установку и боеприпасы похищал Арисов. Кулешов ему помогал. Странно, но им никто не помешал. Неужели наша армия превращается в военизированный колхоз, где тырят все, что плохо лежит? Солдаты не производили впечатления государственных преступников. По виду – шпана. Ларечные воришки. Шакалята с тряпичной башкой. С такими рожами только газировкой торговать, а этим глупеньким дали в руки оружие.

Гордого, владычного города Грозного более не существует. Он превратился в город-призрак, в город-кладбище, в город-фантом.

На военном уазике еду в комендатуру Заводского района. Уцелевшие дома можно пересчитать по пальцам. Проезжаем Романовский мост. Он так назван в честь тяжелораненого в первую чеченскую войну генерала Романова.

Президентский дворец стерт с лица земли. Остался только фундамент. Клочьями пробивается трава. Тяжелый дух идет от земли, пропитанной кровью.

Куда ни глянь, везде бетонные завалы. Полный разгром. Маячат продутые ветрами скелеты домов. Центр города – “Минутка”, как и все остальное, распотрошен. На минных полях наливается красным соком черешня.

Но у города, которого в принципе нет, забился пульс и появилось кровообращение. Его уже нельзя назвать мертвым. Он наводнен людьми. Работают больницы, школы, почта. Как первые признаки цивилизации, появились кафе. МЧС привозит воду в цистернах. За ней стоят очереди. Нищие встречаются редко. Они убиты или умерли от голода. Во время бомбардировок людей не хоронили, а просто прикапывали там, где застала их смерть. Город колошматили без передыха несколько месяцев. На улицах множество выутюженных, чисто вымытых, уверенных в себе чеченцев.

Процветает купля-продажа. Слухи о продаже рыночникам гуманитарки. Базары набиты товаром. Продают даже духи и дамские зонтики. Трудно поверить, что продавцы зонтиков и прочей всячины ночью становятся террористами. Военные утверждают: Чечню не одомашнить. Она – тихий омут и западня. В городе находятся более двух тысяч боевиков. Схлопотать пулю в лоб здесь можно и днем. Некоторые с горькой иронией говорят о третьем взятии Грозного. Это не чеченобоязнь и не расшатанные нервишки. Комендатура, где я прожила несколько дней, ночами постоянно обстреливалась. О смерти никто не говорил. Поражает oqhunknchweqjne равновесие и абсолютное доверие солдат и офицеров друг к другу. Иначе здесь нельзя. Трусов не встречала (они уже давно удрали отсюда). За славой не гоняются. Саморекламой брезгуют. Горжусь, что я подружилась с этими людьми.

Вообще, орудийная и автоматная пальба в городе происходит каждую ночь. И только с рассветом наступает тишина. К слову сказать, федералам во избежание жертв среди населения запрещено отвечать на выстрелы.

Напротив комендатуры могилы. 12 мая 2000 года в поселке Кирова возле блокпоста на фугасе подорвалась автомашина УАЗ, принадлежавшая заводской комендатуре. Погибли подполковник милиции Поперечный Людвиг Ильич, старший лейтенант Жураев Панджи Файзераевич и корреспондент газеты “Наше время” Ефремов Александр Николаевич. Все тюменцы.

В апреле этого года на Ново-Садовой улице в одну ночь было зарезано несколько русских. Убийцы были люди в масках. В ночь с 22 на 23 мая обстреливался родильный дом. Рожала русская. Ее муж-чеченец убит. Роды принимали под обстрелом, в подвале. Врачи говорят, что сейчас рожают в основном вдовы.

Но вопреки всему люди возвращаются в родные углы. К своим деревьям и стенам. Латают кровли домов. Гнездятся в разрушенных жилищах. Едят и пьют. Хлопочут и укореняются в этих развалинах. К лишениям притерпелись – под бомбежками в закупоренных подвалах было еще хуже. Выкапывают из земли одеяла и подушки, посуду и чемоданы с пожитками. Готовят на кострах. Никто не знает, что будет завтра.

Я пришла на освещение Михаило-Архангельского храма (эта единственная православная церковь в Грозном была построена в 1896 году. Кирпич для нее изготовляли два брата-перса). Сейчас здесь снова возобновилась церковная жизнь, прерванная войной. Но нищенски и сиротливо выглядит этот храм. От рук ваххабитов погибли все священники. Эти истинные христиане больше смерти боялись погибели душевной и от веры православной не отреклись. Народ называет их mnbnlswemhj`lh, страдальцами и праведниками.

Церковь была разбита еще в первую чеченскую войну. От взрывов обвалились стены. Она обезглавлена – луковки срезаны орудийным огнем. В огне погибли иконы и росписи. Обряды стали совершать в церковной канцелярии. Помещение перестроили и сделали церковь. Во время последних боевых действий и она пострадала и была полностью разорена. Исчезли иконы, хоругви, священные сосуды. Поруган алтарь – это самое святое место во всем храме. (Само слово алтарь – означает возвышенный жертвенник). Иконостаса тоже нет. На обугленных стенах висят несколько простеньких иконок. Наверное, в таких же полуразрушенных катакомбах молились Богу первые христиане. У ворот похоронена просвирница Ирина Гончарова. В конце прошлого года ее зарезали в церкви. Ваххабиты бесновались. Глумились над иконами. Просвирница пыталась их увещевать и защитить святыни. Получила нож в горло.

В церковном дворе сидят на лавке преклонных лет мужики. Дремлет, положив голову на лапы, овчарка с выступающими ребрами. Тут же крутится и блохастая шавочка неизвестной породы. Псины вели себя необычно – на слова не реагировали, только на жесты. Мне объяснили, что все уцелевшие после войны животные (собаки и кошки), глухие.

Зашла нищенка, с трудом переставляя слоновьи ноги в резиновых опорках. Выпила воды из бачка, поковырялась в своем мешочке, прошамкала что-то беззубым ртом и исчезла. Церковь постепенно заполнялась исхудалыми, замордованными, бледными людьми. Одеты убого. Беднота, одним словом. По внешнему виду сразу видать, что войну пережили здесь. В подвалах. Живые и мертвые тогда были рядом.

Зажгли лампады и свечи, и в храме стало торжественно и радостно. Из Краснодара приехал отслужить благодарственный молебен о. Георгий. Русая, густая борода, румянец на всю щеку, порывистый и простосердечный. Классический облик деревенского батюшки. Отец Георгий – человек крепкой веры, не подпорченной мудрствованием и скепсисом. Настоящий народный пастырь – “сопроводитель мертвых, благословитель bnhmnb и креститель новорожденных” (слова из стихотворения петербургского поэта Сергея Стратановского).

Он говорил трогательные слова о судьбе русского христолюбивого народа в Грозном, о духовном бодрствовании, о православной вере: “Веруйте просто, бдите строго, молитесь пламенно и благодарите Бога за все, и за скорбь и за радость. Носите бремена друг друга”. Сказал проповедь о евангельском мытаре Иове и о Христе, падающем под тяжестью креста.

Люди преклоняли колени, молились. И прояснялась темная суть древних слов: “Люты скорби, но сладок рай” (Сергий Радонежский).

Церковный хор пел:

Я молю тебя снова

в это скорбное время,

Матерь Бога Живого,

Ты меня пожалей.

Люди оплакивали родные могилы и просили Божьего снисхождения к живым.

Ваххабитский кошмар не миновал и грозненскую баптистскую общину. Город был разделен на бандитские зоны влияния. Жизнь русских была там мучительна и до войны. В 1998 году гроза уже носилась в воздухе. Дом молитвы евангельских христиан-баптистов заняли ваххабиты. Молитвенники и библии пожгли, как хворост.

Общинский пресвитер Алексей Ситников 9 октября 1998 года отслужил свою последнюю службу. Был увезен из молитвенного дома. Пятнадцать минут ему дали, чтобы проститься с дряхлой, недужной матерью. Домой больше не вернулся.

Другой пресвитер, Александр Купалов, 12 марта 1999 исчез из коммерческого автобуса. Через несколько дней его голову нашли на рынке. Тело – в Урус-Мартане. Несколько месяцев спустя у одной ophunf`mjh ваххабиты взяли малолетнюю дочь. “Кто тебе нравится из нас. Выбирай себе мужа”, – смеясь, говорили они десятилетней девочке. Заволокли в джип и увезли. Мать сошла с ума. Эти подробности рассказала мне коренная жительница Грозного Тамара Владимировна Бажова. До войны работала в школе – преподавала математику чеченцам и русским. Дома, в котором она прожила полвека, уже нет. Когда в него попала ракета, ютилась у соседей. Изнемогала вместе со всеми в подвалах. Ее сестру (во Христе), израненную, загрызли обезумевшие от голода собаки. Обмывала и хоронила мертвых. Когда пришли войска, просила солдатиков рыть могилки. До сих пор много людей лежит под руинами. Каким-то невероятным образом по самолетному реву она определяла – отбомбились самолеты или нет. Никогда не теряла контроля над собой, но когда рухнули стены и крыша поползла вниз (сама она была на волоске от смерти, но Бог спас), с ней случилась истерика. Смотрела на то, что осталось от дома, и заходилась в каком-то булькающем смехе. Потом пришло страшное спокойствие. Она продолжала жить и плыть по этой огненной реке. Опору находила только в Боге. Он был ее спасательным кругом.

После двух войн стала совсем седой. У нее не осталось ни дома, ни сада, ни собаки. Она уже не боится ни жизни, ни смерти и давно отрешилась от земной суеты.

Я к людям не пойду с тоскою,

им мало дела до других,

но пред Тобой склонюсь главою

и отдохну у ног твоих.

Не вечно буду я скитаться

в долине сумрачной земной,

я – странник, уж пора расстаться

мне с этой жизнью

Такими словами она взывает к Богу. И утоляет житейскую скорбь.

“Последний звонок” – праздник надежд и школьных побед проходил на стадионе “Динамо”. “Проверено. Мин нет”, – написано на стене. Веселые табунки детей. Молодняк радуется жизни. Плясуны и плясуньи в национальных одеждах. Бросаются в глаза скромные и застенчивые девушки в платках и платьях до пят. Не быть им бунтарками!

Благовоспитанные чеченские учителя и такие, какими и должны быть выпускники, – немножко степенные, немножко ребячливые. Тоненькая, как жилочка, и легкая, как перышко, малышка-чеченка поет песню. Я записала один куплет.

Если ты убьешь меня, пуля грешная,

будет мать моя безутешная.

Обмануть тебя, что толку надеяться,

ведь ты не девица…

Кто-то из взрослых желает каждому из выпускников делать карьеру полезного человека.

Чечню молодую с удовольствием снимают телевизионщики.

Около стадиона “Динамо”, в бомбоубежище под зданием Союзпечати, уголовным розыском обнаружен бывший госпиталь боевиков. Вообще, подземная система Грозного такова, что, кажется, можно построить метрополитен.

Хорошенько рассмотреть логовище, где хоронились и зализывали раны боевики (они себя называют ополченцами), невозможно. Внутри непроглядный мрак, хоть глаз выколи. Фонарик милиционера рассеивает темноту. Движемся гуськом – след в след. Саперы здесь недавно сняли фугас и две растяжки. Давят кубометры тишины. Ощущаю кожей зловещую ауру. В таких местах только черные мессы справлять, думаю про себя. Под фонарным лучом заходим в один из каменных залов. Просматриваются dbsuzpsqm