Актер года 2011: Иван Охлобыстин

ИО: Это длинное, нудное, однообразное действо на час и 17 минут – я говорю речь. Посвящена она тому, что обществу пора задуматься о будущем. Где наша стратегия дальнейшего развития как государства? Я как гражданин тоже имею об этом свое мнение. Нам в этом плане привит нездоровый скептицизм извне. Мне тем более – я же смешлив от природы, таю в сердце своем улыбку, когда обсуждаются такие глобальные проблемы. Это нехорошо, это мешает широте мысли, без которой мы будем неспособны к стратегическому планированию.

Мне кажется – наоборот, без улыбки ­невозможна широта мысли.

Разумеется! Но – почему, говоря о большом, мы всегда боимся выглядеть дураками? Всегда найдется человек, который умнее, красивее, обстоятельнее нас. Разве это означает, что мы не должны позволять себе говорить серьезно? И вот я организовал себе самодурскую выходку в «Лужниках» – самом большом стадионе самой большой страны, в пространстве, где должны петь Годзиллы.

Как тебе пришло в голову снять «Лужники» под такое скромное дело?

Ко мне подошел военный – судя по всему,­ летчик – после вечера во МХАТе. У вас, говорит, и юмор хороший, и всякие социальные вещи. Я, говорит, в них увидел зачатки национальной идеи – для меня как для военного это важно, потому что мы так и не научились жить за деньги. Вам бы на стадионах это читать! А рядом стоит продюсер: сначала он это отринул, а потом скалькулировал, и ему показалось выгодно.

На всех своих интеллектуальных шоу будешь одну и ту же речь декламировать?

Нет, конечно, каждый раз новую. Если уж люди пришли постоять и полтора часа послушать какого-то дядьку – они должны быть уверены, что этого больше никому ­никогда не прочтут.

В числе твоих киноролей в этом году – масса камео, я бы сказала, социально симптоматичных: в «Служебном романе» – коучер, который читает лекции бизнес-дамам, название фильма «Суперменеджер» тоже говорит за себя. Ты считаешь, что вот эта бизнес-прослойка – самая важная сейчас в стране?

Менеджер – составляющая важная, но не главная. Главными можно считать только узкий круг имеющих средства. А менеджер в России не определяет даже культуру – он ориентируется на всякого Бегбедера. Это очень неактивный класс, находящийся в довольно сложной ситуации. В 80–90-е можно было подняться за счет собственной деловой активности – в нулевые же люди поняли, что все наконец зафиксировалось: в тех же бизнес-кругах появилась прослойка чиновников и их детей – такие клановые вещи. ­Поэтому менеджеры сегодня аристократии из себя не представляют, ничего не имеют и не диктуют условий обществу. Ни одного активного класса в России как не было тысячу лет назад, так и нет. Только один вывод напрашивается: пока войны не будет, Россия.

Не воспрянет?

Не регенерируется. «Воспрять» – слишком величественно.

**Как тебе современное российское кино? **

Я бы это все запретил. Это ж чернуха на чернухе и чернухой погоняет. И вся эта катастрофа из-за того, что денег нет, и единственная возможность отличиться – сделать кино за две копейки и послать в Канн. Заведомо провокационные, грязные ленты – для того, чтобы в будущем позволить себе снять полноценный проект.

Хорошо – поговорим о высоко­бюджет­ном кино.

Как же нет – вот твой друг и соратник по кинодвижению 90-х Федор Бондарчук «Сталинград 3D» снимает.

Ну сколько таких, как он? Три-четыре ­человека?

И что – их кинопродукция лучше, чем то, что снимают за две копейки?

Да, все-таки лучше. Я в прошлом году был в жюри «Кинотавра» – так у меня был панический синдром. Я каннскому отборщику Жоэлю Шапрону говорю: а ты можешь вообще ничего не брать? Здесь же, кажется, какие-то власовцы, предатели кино снимают. Он говорит: не могу, потому что даже в Африке пять картин – чернушные, пять – про слонов, снятых на мобильный телефон. Мы и берем одну. А у вас чернушные – все десять.

Отчего ты называешь этих режиссеров власовцами? Такого, как они показывают, не бывает?

Ну бывает. Но что определяет жизнь – сознание или материя? Что первично? В нашей жизни есть и плохое, и хорошее. Если мы акцентируемся на втором – мы его вокруг себя и моделируем. А если мы снимаем талантливое кино только о том, что все плохо, что все пропало, что стремиться некуда и незачем. Кинематограф – все-таки инструмент для работы с массовым сознанием. Пока все не наладилось – в том числе и с госфинансированием, – я бы вообще ничего не давал снимать. В том числе и высокобюджетного. Я бы все эти деньги направил в медицину. Пусть больницы поставят новые, дома престарелых приличные. Раз уж мы ветеранов так любим – пусть фуа-гру кушают вечером с чаем.

Ваше кинопоколение было более состоятельным, чем сегодняшнее? Тот факт, что на последнем «Кинотавре» победил фильм, снятый в начале 1990-х, теоретически указывает именно на это.

Мы были последним поколением романтиков, выпущенных ВГИКом. Мы такими и остались – хоть нас выжило и немного. Мы жили во времена великих изменений и получили ту дозу адреналина, которая нам позволяет судить об окружающем мире более объективно, чем остальным. Нас нельзя упрекнуть в плохом вкусе. Я понимаю, почему приз получило «Безразличие» Олега Флянгольца – скорее всего, автор, снимая картину, что-то искал, на что-то надеялся и искренне, как художник, вглядывался в горизонт. А те, кто снимает сейчас, вглядываются в счетные таблицы. Это порочно – зачем нам плодить пороки? Так что назовем предложенный мною проект «Офелия»: иди, Офелия, в монастырь. Кино на несколько десятилетий сейчас можно смело законсервировать, оставив только теле­индустрию. Она и с точки зрения актерского мастерства гораздо перспективней.