Кейт ДиКамилло Удивительное путешествие кролика Эдварда

Одна­жды в доме на Еги­пет­ской улице жил кро­лик. Сде­лан он был почти цели­ком из фар­фора: у него были фар­фо­ро­вые лапки, фар­фо­ро­вая голова, фар­фо­ро­вое тело и даже фар­фо­ро­вый нос. Чтобы он мог сги­бать фар­фо­ро­вые локотки и фар­фо­ро­вые коленки, суставы на лап­ках соеди­ня­лись про­во­ло­кой, и это поз­во­ляло кро­лику сво­бодно двигаться.

Уши у него были сде­ланы из насто­я­щей кро­ли­чьей шер­сти, а внутри неё пря­та­лась про­во­лока, очень креп­кая и гиб­кая, поэтому уши могли при­ни­мать самые раз­ные поло­же­ния, и тут же ста­но­ви­лось понятно, какое у кро­лика настро­е­ние: весе­лится он, гру­стит или тос­кует. Хвост у него тоже был сде­лан из насто­я­щей кро­ли­чьей шер­сти – такой пуши­стый, мяг­кий, вполне достой­ный хвост.

Звали кро­лика Эдвард Тюлейн. Он был довольно высок – сан­ти­мет­ров девя­но­сто от кон­чи­ков ушей до кон­чи­ков лапок. Его нари­со­ван­ные глаза сияли прон­зи­тельно голу­бым све­том. Очень даже умные глазки.

В общем, Эдвард Тюлейн счи­тал себя выда­ю­щимся созда­нием. Ему не нра­ви­лись только его усики – длин­ные и эле­гант­ные, как и поло­жено, но какого-то неиз­вест­ного про­ис­хож­де­ния. Эдвард был прак­ти­че­ски уве­рен, что это не кро­ли­чьи усы. Но вопрос о том, кому – какому мало­при­ят­ному живот­ному? – эти усики при­над­ле­жали изна­чально, был для Эдварда мучи­тель­ным, и он не мог раз­мыш­лять над ним слиш­ком долго. Эдвард вообще не любил думать о непри­ят­ном. И не думал.

Хозяй­кой Эдварда была тем­но­во­ло­сая девочка десяти лет по имени Аби­лин Тюлейн. Она ценила Эдварда почти так же высоко, как Эдвард ценил сам себя. Каж­дое утро, соби­ра­ясь в школу, Аби­лин оде­ва­лась сама и оде­вала Эдварда.

У фар­фо­ро­вого кро­лика был обшир­ней­ший гар­де­роб: тут тебе и шёл­ко­вые костюмы руч­ной работы, и туфли, и ботинки из тон­чай­шей кожи, сши­тые спе­ци­ально по его кро­ли­чьей лапке. А ещё у него было вели­кое мно­же­ство шляп, и во всех этих шля­пах были про­де­ланы спе­ци­аль­ные дырочки для длин­ных и выра­зи­тель­ных ушей Эдварда. Все его заме­ча­тельно скро­ен­ные брюки имели по спе­ци­аль­ному кар­ман­чику для имев­шихся у кро­лика золо­тых часов с цепоч­кой. Аби­лин сама заво­дила эти часы каж­дое утро.

– Ну вот, Эдвард, – гово­рила она, заведя часы, – когда длин­ная стрелка будет на две­на­дцати, а корот­кая на трёх, я вер­нусь домой. К тебе.

Она сажала Эдварда на стул в сто­ло­вой и ста­вила стул так, чтобы Эдвард смот­рел в окно и видел дорожку, кото­рая ведёт к дому Тюлей­нов. Часы она клала на его левую коленку. После этого она цело­вала кон­чики его несрав­нен­ных ушей и ухо­дила в школу, а Эдвард целый день гля­дел из окошка на Еги­пет­скую улицу, слу­шал тика­нье часов и под­жи­дал хозяйку.

Из всех вре­мен года кро­лик больше всего любил зиму, потому что солнце зимой сади­лось рано, за окном сто­ло­вой, где он сидел, быстро тем­нело, и Эдвард видел в тём­ном стекле соб­ствен­ное отра­же­ние. И какое же это было заме­ча­тель­ное отра­же­ние! Какой он вообще был изящ­ный, заме­ча­тель­ный кро­лик! Эдвард нико­гда не уста­вал вос­хи­щаться соб­ствен­ным совершенством.

А вече­ром Эдвард вос­се­дал в сто­ло­вой вме­сте со всем семей­ством Тюлейн: с Аби­лин, её роди­те­лями и бабуш­кой, кото­рую звали Пеле­грина. Честно говоря, уши Эдварда едва вид­не­лись из-за стола, а если ещё чест­нее, он не умел есть и мог лишь смот­реть прямо перед собой – на сви­са­ю­щий со стола край осле­пи­тельно белой ска­терти. Но всё-таки он сидел вме­сте со всеми. При­ни­мал, так ска­зать, уча­стие в тра­пезе как член семьи.

Роди­тели Аби­лин нахо­дили совер­шенно оча­ро­ва­тель­ным, что их дочка обра­ща­ется с Эдвар­дом точно с живым суще­ством и даже ино­гда про­сит их повто­рить какую-нибудь фразу, потому что Эдвард её якобы не расслышал.

– Папа, – гово­рила в таких слу­чаях Аби­лин, – боюсь, Эдвард не рас­слы­шал твои послед­ние слова.

Тогда папа Аби­лин пово­ра­чи­вался к Эдварду и мед­ленно повто­рял ска­зан­ное – спе­ци­ально для фар­фо­ро­вого кро­лика. А Эдвард при­тво­рялся, что слу­шает, – есте­ственно, чтобы уго­дить Аби­лин. Но, положа руку на сердце, он не очень-то инте­ре­со­вался тем, что гово­рят люди. Кроме того, ему не очень-то нра­ви­лись роди­тели Аби­лин и их снис­хо­ди­тель­ное к нему отно­ше­ние. Так отно­си­лись к нему вообще все взрос­лые, за одним-един­ствен­ным исключением.

Исклю­че­нием была Пеле­грина. Она гово­рила с ним, как и её внучка, на рав­ных. Бабушка Аби­лин была очень стара. Ста­руха с боль­шим ост­рым носом и яркими, тём­ными, свер­ка­ю­щими, как звёзды, гла­зами. Кро­лик Эдвард и на свет-то появился бла­го­даря Пеле­грине. Именно она зака­зала и самого кро­лика, и его шёл­ко­вые костюмы, и его кар­ман­ные часы, и его оча­ро­ва­тель­ные шляпки, и его выра­зи­тель­ные гиб­кие уши, и его заме­ча­тель­ную кожа­ную обувь, и даже сустав­чики на его лап­ках. Заказ выпол­нил куколь­ных дел мастер из Фран­ции, откуда Пеле­грина была родом. И она пода­рила кро­лика девочке Аби­лин на седь­мой день рождения.

Именно Пеле­грина при­хо­дила каж­дый вечер в спальню внучки, чтобы подо­ткнуть ей оде­яло. То же самое она делала и для Эдварда.

– Пеле­грина, ты рас­ска­жешь нам сказку? – спра­ши­вала Аби­лин каж­дый вечер.

– Нет, милочка, не сего­дня, – отве­чала бабушка.

– А когда же? – спра­ши­вала Аби­лин. – Когда?

– Скоро, – отве­чала Пеле­грина, – очень скоро.

А потом она выклю­чала свет, и Эдвард с Аби­лин оста­ва­лись в темноте.

– Эдвард, я люблю тебя, – гово­рила Аби­лин каж­дый вечер, после того как Пеле­грина выхо­дила из комнаты.

Девочка про­из­но­сила эти слова и зами­рала, будто ждала, что Эдвард ска­жет ей что-нибудь в ответ.

Эдвард мол­чал. Он мол­чал, потому что, разу­ме­ется, не умел гово­рить. Он лежал в своей малень­кой кро­ватке рядом с боль­шой кро­ва­тью Аби­лин. Он смот­рел в пото­лок, слу­шал, как дышит девочка – вдох, выдох, – и хорошо знал, что скоро она уснёт. Сам Эдвард нико­гда не спал, потому что глаза у него были нари­со­ван­ные и закры­ваться не умели.

Ино­гда Аби­лин укла­ды­вала его не на спинку, а на бочок, и сквозь щели в што­рах он мог смот­реть в окно. В ясные ночи све­тили звёзды, и их далё­кий невер­ный свет успо­ка­и­вал Эдварда совер­шенно осо­бым обра­зом: он даже не пони­мал, почему так про­ис­хо­дит. Часто он смот­рел на звёзды всю ночь напро­лёт, пока тем­нота не рас­тво­ря­лась в утрен­нем свете.

Глава вторая

Вот так и текли дни Эдварда – один за дру­гим, и ничего осо­бенно при­ме­ча­тель­ного не про­ис­хо­дило. Конечно, порой слу­ча­лись вся­кие собы­тия, но они были мест­ного, домаш­него зна­че­ния. Одна­жды, когда Аби­лин ушла в школу, сосед­ский пёс, пят­ни­стый бок­сёр, кото­рого почему-то звали Розоч­кой, явился в дом без при­гла­ше­ния, прак­ти­че­ски тай­ком, задрал лапу у ножки стола и опи­сал белую ска­терть. Сде­лав своё дело, он потру­сил к стулу перед окном, обню­хал Эдварда, и кро­лик, не успев решить, при­ятно ли, когда тебя обню­хи­вает собака, ока­зался у Розочки в пасти: с одной сто­роны сви­сали уши, с дру­гой – зад­ние лапки. Пёс яростно тряс баш­кой, рычал и пус­кал слюну.