ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ В ЦАПе. ЛЕОНИД АЛЬТШУЛЕР, содокладчик ВЛАДИМИР АЛЬТШУЛЛЕР (22.01.10)

* * Уже написав, поняла, что это – «мои пять копеек» к нынешним спорам о бардах, навеянным телеканалом «Культура». Может быть, поэтому так долго не удавалось взяться за этот отзыв. На деле – всё всегда происходит вовремя

«Заметки на полях» – пожалуй, самая близкая мне форма отклика на ЦАПовские лекции. Пересказывать их – смысла нет. На страничке сайта, посвященной чтениям, выкладываются аудиозаписи и самих докладов, и вопросов, прений, обсуждений, ежели кому это окажется нужным и интересным. Там же можно послушать выступление Леонида Альтшулера со всеми музыкальными иллюстрациями к нему.

Однако и жанр «заметок на полях» всё же напрашивается. Хотя бы потому, что обсуждения после докладов в ЦАПе порой идут по довольно случайному руслу: кого-то что-то персонально зацепило, затронуло чьи-то предубеждения, и пошло, пошло… Лишь на дистанции видишь, что же осталось в памяти как самое ценное, а о чём, в итоге, так никто и не спросил.

Опуская подробности (которые можно не только послушать, но и прочитать на сайте ЦАПа), обращусь сразу к знаменитой формуле Леонида Альтшулера:

«Авторская песня есть музыкальное интонирование русской поэтической речи».

Леонид поочерёдно раскрывал, показывал слушателям, иллюстрируя примерами, что происходит, если из феномена авторской песни изъять хотя бы одну составляющую. Как в результате метаморфозы мы сразу получаем другой жанр.

И всё сразу кажется точно угаданным, внятным и убедительным: равновесное сочетание музыки, поэтического слова и интонации действительно порождает ни что иное, как известную нам авторскую песню; и даже уточнение «русская» совершенно уместно, поскольку у любой иноязычной речи свои способы интонирования.

Но особую праздничную радость и удивление эта формула рождает даже не тем, что в неё уловлено и названо, а тем, о чём она умалчивает. Леонид Альтшулер во время доклада пару раз сравнил своё определении с цветком, пять лепестков которого держатся вокруг невидимой сердцевинки. Это и есть главный признак того, что найденная формула – живая; она, скорее, похожа на архитектурный план замка, с точно помеченными стенами, башенками, подъездными мостами, но внутри течёт своя жизнь, дышат и действуют люди.

Структура цветка: пять лепестков и серединка… У каждой песни она особенная, как уникален и любой цветок на лугу. Но сердцевинка, собирающая лепестки, говорит о природе самой страны, где расположены цветущие поляны.

Её не назовёшь словами, не уловишь. Однако важно не имя, а наличие невидимого «центра», вокруг которого пересеклись все опорные черты жанра: музыка, поэтическое слово, интонация. Он и определяет соразмерность, пропорции… Ведь не всякая музыка, а только такая, которая соизмерима с высказыванием реального человека, присутствующего здесь и сейчас. Все элементы авторской песни обычно соизмеримы с масштабом личности, ФИЗИЧЕСКИ проявленной – со своим тембром, дыханием, возможностями человеческого голоса и эмоционального воздействия на собеседника. Кажется, что разговор идёт на очень короткой дистанции (даже если подпевает сотня людей).

Важнейшее качество авторской песни – её НЕОТЧУЖДАЕМОСТЬ от реального человека. Баланс слова – музыки – интонации коренится в психофизике исполнителя (и создателя) песни. Мелодия не может взмыть под небеса, растянуться как гармонь на всю вселенную, если эта вселенная не «моя» – конкретного живого существа. И даже полифония, потенциально присущая многим выдающимся песням, когда исполнителю требуется Лондонский симфонический оркестр вместе с группой «Биттлз» (как любил говорить Луферов), – это полифония, звучащая в человеческой душе и вместимая ею.

Но тогда, что в итоге есть предмет авторской песни, и одновременно её почва и инструмент? ТАЙНА ЧЕЛОВЕКА. Но не «человека вообще», как рода, – объекта антропологии, социологии или культурологи… А человека – «меня», воплощённого в конкретном теле и судьбе. И познающего, открывающего свою природу, свою тайну В МОМЕНТ разговора с другим, – по его отклику и резонансу, и по тому, что именно мне этому «другому» хочется сказать.

Это же известный феномен: разговор с кем-то – главный способ понять самому, что тебя переполняет. Встретиться со своими смыслами, как бы отделяя их от себя… Но при чём же здесь пение? Почему одних кухонных разговоров недостаточно?

Песня сопрягает в нас персональное с архаическим и внеличным. Через неё два собеседника – автор и слушатель, вовлекаемы в процесс становления живого существа в цепи поколений, в ритуальную природу песни; прикасаются к энергии первозвука, пред-звука, который связывает в человеке тело и душу. Звук зарождается в душе, психике, но проникает в тело, превращает его в инструмент своих вибраций.

Тут, кстати, и обнаруживается развилка классической авторской песни на «поэтическую» и «собственно авторскую». И с этим же связан мой главный вопрос к Леониду Альтшулеру.

Одно из ключевых слов в его определении – ПОЭТИЧЕСКАЯ.

«Поэтическая» – значит, не бытовая, не профанная. Выходит: чем дальше от бытовой, «кухонной» речи, тем в большей мере она «поэтическая», мистериальная, – с опорой на ритуал и внеличные, шаманящие или фольклорные ритмы; тем больше впитывает и ассимилирует иные музыкальные жанры. Самый яркий пример такого пути – творчество Елены Фроловой (да, наверное и вся «АЗиЯ» в целом). Но уже у Мирзаяна мелодия не просто «не бытовая», а анти-бытовая, разрушающая ситуацию разговора. В его песнях изначально присутствует позиция мага, проводника по иным мирам… То есть развилка, расщепление на профанную/сакральную речь в авторской песне, получается, была заложена изначально.

Но если какой-то из песенных «полюсов» слишком заостряется, перетягивает на себя роль «центра» – например, качество «поэтического», то перестаёт ли она в этот момент быть авторской?

Интонация в авторской песне крестообразна. Она соединяет воедино рассказ (повествовательный элемент) и взгляд со стороны, порождающий особое, многомерное переживание происходящего. Упрощённо говоря: я рассказываю о себе таком, каким уже не являюсь. Точнее, каким я перестаю быть в момент пения. Теряю себя прежнего и обретаю нового. И нечто похожее происходит со слушателем (раз автор-исполнитель и слушатель в АП – сообщающиеся сосуды). Первый попавшийся пример – окуджавская песня «Синий троллейбус», где автор из потерпевшего кораблекрушение пассажира превращается в ангела милосердия, незримо согревающего спутников.

Всё это к чему? Интуитивно я всегда знала, что у авторской песни есть некая духовная функция, а не только социальная, развлекательная и эстетическая. И сейчас мне кажется, что духовное измерение авторской песни связано с удержанием нас (авторов и слушателей) в центре самих себя, – физических, реальных, с конкретной судьбой и психофизикой. Пресловутая «попса», как известно, человека от себя отчуждает, навязывая ему стереотипные чувства и способы их проживания (а также шаблонные, стёртые способы рассказа о них).

Леонид Альтшулер в своих размышлениях об авторской песне вернулся к первооснове, к точке зарождения жанра, без которой все остальные уровни исследования теряют смысл. Если не ясно, что значит сокровенный песенный диалог для ОДНОГО человека, то остальное не затронет тем более. Анализ коллективных форм бытования песни может и приведёт к интеллектуальным знаниям, но не даст ПЕРЕЖИВАНИЯ ЦЕННОСТИ жанра. А об этот камень и разбиваются все споры.. Невозможно логически передать другому своё переживание ценности чего бы то ни было.

Например, ценность «быть собой» каждый понимает по-разному… Но именно поклонников авторской песни объединяет в этом отношении нечто общее. Интуитивное чувство, что «быть собой», познавать и открывать себя другому можно только в той точке, где ты собран весь целиком, – с душой, телом, духом, биографией, физической данностью, с друзьями-собеседниками. Изначально такого поля-пространства для собирания себя вокруг внутреннего «центра» в мире нет… Но его возможно создать самому. Наверное, поэтому когда-то авторская песня называлась САМО-деятельной. Я знаю-знаю, что причины у этого названия другие… Но время его, как монетку перевернуло, показало оборотную сторону имени «самодеятельная», заострив тему и ценность само-стояния.