Политическое лидерство в историческом дискурсе: теория, практика и вызовы современности

Отметим, что такой интерес, как и завесу таинственности в вопросах здоровья «кремлевских небожителей», теперь могут частично удовлетворить воспоминания Е. Чазова. Ему довелось двадцать лет (с 1967-го по 1986-й) возглавлять 4-е Главное управление при Министерстве здравоохранения СССР, которое обслуживало высших руководителей Советского Союза. Так что непосредственно находиться в водовороте политических событий, знать сокровенные стороны необыкновенных и непредсказуемых судеб руководящих советских (и не только советских, поскольку Е. Чазову довелось консультировать и лечить многих зарубежных руководителей — преимущественно союзников СССР) деятелей, перерождение здоровых политиков в немощных старцев. Иногда не из-за болезней, а пороков и других вредных привычек.

Тогда как постсоветские лидеры уже сами начали демонстрировать миру свою «открытость», «масштабы» своих характеров и уровень культуры. Скажем, Б. Ельцин в 1994 г. не вышел из самолета к премьеру Ирландии Рейнольдсу, хотя должна была состояться их официальная встреча. Он же продемонстрировал умение руководить военным оркестром в Германии. Тот же Ельцин на приеме у короля Швеции принялся женить Бориса Немцова на шведской принцессе, требовал, чтобы они танцевали и целовались. А заодно записал Швецию в союзники Гитлера. Дополнило этот его «актив» публичное обещание на пресс-конференции вернуть японцам острова.

А что уж говорить о шутках В. Путина — о бабушке, которая была бы дедушкой; обрезании журналистам; первой брачной ночи, где важен процесс, а не результат; что Берлускони не подвергался бы преследованиям, если бы любил не девушек, а юношей; что осужденный президент Израиля молодец — семь женщин изнасиловал, настоящий мужчина, от него такого не ожидали и все ему завидуют.

Необходимо констатировать, что и воспитанный Запад переходит на риторику далеко не лучшего сорта: канадский премьер протягивает руку Путину со словами «выметайтесь из Украины». Министр иностранных дел Австралии, страны-хозяйки «двадцатки», через газеты размышляет — «принимать или нет Путина как участника этой «двадцатки». Встречать его командируют чиновников третьего уровня. Поселяют в отеле хуже, чем у других участников саммита. Таким образом, законы и правила политического поведения и дипломатического этикета фактически отменяются. Сдержанность, как норма поведения политиков, похоже, все больше рассматривается как рудимент прошлого.

Один из друзей З. Бжезинского Оуэн Харрис как-то пошутил: если хочешь стать проницательным наблюдателем международной политики, то неплохо бы начать с того, чтобы не родиться американцем и не быть молодым, имея в виду интеллектуальные недостатки тех, кто родился в культуре, по разным историческим причинам оказавшейся одноязычной, ограниченно-изолированной и тщеславной вследствие самопровозглашенной исключительности, манихейской по своему религиозному настрою, склонной слишком верить «великим», но, как ни парадоксально, узким теориям в противовес осмысленному опыту и, соответственно, не случайно нетерпеливой и, к тому же, исторически необразованной.

Кроме того, по его наблюдениям, особенность американцев состоит в том, что у них отсутствует инстинктивное ощущение опасности и ожидания трагедии, которые у других появляются чуть ли не с рождения. Американцы довольно продолжительное время жили без внешней угрозы с необустроенными границами, без вторжений и нападений, в условиях постоянного роста своего влияния, которому не было равных. Соответственно, как считает Харрис, они получили настолько крепкую уверенность в себе и оптимизм, что им сложно воспринимать мир как опасное и очень неоднородное место, к которому необходимо относиться с осторожностью и сдержанностью.

Свойства и поведение советских элит были прямо противоположными. Постоянные страхи за свою судьбу (и даже за жизнь в период Сталина), необходимость показательного соблюдения идеологических постулатов, хотя и было понимание их нежизнеспособности, демонстрации лояльности вождю — эти и другие условия выступали обязательными критериями для того, что попасть в номенклатуру и удержаться на иерархической лестнице. Большевики, пришедшие к власти, исповедовали идеологию отмирания государства, но на практике советский режим держался на утонченной бюрократической системе. Основу ее составляли «царь», он же первый или генеральный секретарь, и его «двор» в виде секретариата или политбюро компартии. Все остальное было пассивным фоном, техническим исполнителем постановлений и директив центра. Инициатива могла иметь лишь местный уровень и быть в пределах генеральной линии партии.

Засилье политических деятелей в почтенном возрасте обернулось ухудшением качества советского руководства и, таким образом, перспектив для возглавляемого ими государства (И. Сталин находился у власти почти 30 лет, Н. Хрущев руководил СССР 11, Л. Брежнев — свыше 18 лет. К сведению: В. Путин в этом плане превзошел Л. Брежнева. Тогда как за время его правления сменились четыре американских президента и два премьер-министра Германии). Известный американский исследователь русского языка и общественно-политического дискурса советского периода и первых постсоветских десятилетий Майкл Горем в работе о языке культуры и политики в России от Горбачева до Путина (2014 г.) констатирует: «Одной из очевидных причин постсоветской сдержанности в отношении западных понятий политкорректности является то, что советская эпоха выступала в качестве государственной формы политкорректности, которая была и повсеместной, и гипертрофированной. Широко известный шаблонный деревянный язык официальных речей, документов и газет предполагал такую степень доминирования, что в горбачевскую эпоху протестов против этой системы он стал символом всего плохого в этой системе».

По праву классической считается работа М. Восленского о номенклатурной политической системе СССР. Собственно события 1917 г. вытворили в рамках большевистской партии монополистический слой общества, соответствующий отбор кадров, иерархический режим советской партийной бюрократии, связанных и зависимых от нее бюрократий. С самого начала она усвоила превосходство по отношению к другим социальным группам собственного общества и враждебность к внешнему миру, к любым другим системам. Поэтому тем самым обрекла себя на заговорщицкое мышление и постоянный страх за свое существование. Конечно, основная цель номенклатурной системы — власть и господство — не означала, что советская власть не заботилась о стране. Вопрос в другом — какой ценой? А она хорошо известна. Во внешней политике Советский Союз был ориентирован на формирование системы имперских отношений и зависимости.

Осознавая свою экономическую неэффективность и слабую конкурентоспособность системы, советские боссы, как отмечает Милован Джилас в предисловии к упомянутой работе М. Восленского, могли «преодолеть эту организационную слабость лишь одним путем: только одним путем: военным господством, а точнее — эксплуатацией развитых районов при помощи военной силы. . Советская система не владеет никакими сколько-нибудь значительными или обнадеживающими внутренними способностями этой системы, а отсталость и коррупция неумолимо толкает ее к экспансии».

Диктатура номенклатуры потерпела исторический крах. Характерно, что этот процесс, обусловленный объективными законами разложения системы доминирования и неизбежности демократизации общества, прошел с впечатляющей легкостью. В конце ХХ в. структурные силы глобальных экономических и политических изменений, внешние влияния привели к развалу социалистического лагеря, ослаблению советской сверхдержавы. Попытки М. Горбачева провести реформу экономической и политической системы лишь ускорили распад Советского Союза.

Америка доказала свои преимущества и в вопросах успешности ее формулы лидерства. Вместе с тем, решения руководства США оказали ощутимое влияние на сроки и содержание такого преимущества. При этом нужно констатировать, что расхождения и даже раскол между Востоком и Западом в вопросах лидерства и политических элит за прошлые годы не исчезли, остаются ощутимыми. Постсоветские и восточноевропейские страны, которые на протяжении продолжительного времени жили при коммунизме, а Восточная Европа еще и до 1945 г. была в менее выгодном положении, чем Западная, как и раньше обречены нести «крест» собственной истории и предыдущей кадровой политики.

В научно-экспертной среде схематично очерчены такие смысловые линии этого раздела: Европейский Запад — это либеральная демократия, мультикультурализм, постхристианство и социальное развитие. Восток — это нелиберальная демократия, культурная однородность, традиционализм и все еще сильное христианство. Далеко не всегда учитывается, скажем, то обстоятельство, что население Восточной Европы на протяжении продолжительного периода было лишено права на религиозную свободу, а сегодня значительно с большим уважением относится к этому праву. Павел Укельский — вице-президент Польского института национальной памяти и историк Польской академии наук утверждает: «Европейская идентичность не может определяться исключительно через идентичность Западной Европы». По его мнению, такая позиция — «одна из самых больших угроз для европейского проекта: если опыт Центральной Европы не является частью общей идентичности, Запад и Восток поочередно не будут понимать друг друга, что станет риском для существования всего Европейского Союза».

В этом одна из ключевых причин бесконечных попыток, преимущественно в странах молодой демократии, пересмотра конституционных принципов в части полномочий, масштабных и даже губительных конфликтов, революций и переворотов (которые, впрочем, также начинают квалифицировать как революции в случае их успеха). В последнем случае, в частности, имеет место поддержка (прямо или опосредованно) «зрелых демократий», чтобы привести к власти «правильную» и «демократическую» когорту политиков. Цель же, как правило, преследуется двойная: обеспечить удобных союзников, расширить сферы влияния, получить контроль над стратегически-важными территориями — в безопасносном и экономическом измерениях; дать урок тем странам и элитам, которые стараются жить по собственным правилам. Во всем этом Украина может служить классическим примером.

Поскольку это тема для отдельного исследования, отметим лишь, что системный подход к ее осмыслению предложил американский журналист, ветеран New York Times Стивен Кинцер в книге «Перевороты. Как США свергают неугодные режимы».

Разделяя историю переворотов под руководством Америки на три этапа (свержение режимов более или менее открыто, тайные перевороты, масштабные и значительные в историческом плане действия, которые ввергали в хаос целые регионы, создавали очаги напряжения, в свою очередь порождавшие непрогнозированные угрозы), автор констатирует: «У американцев есть блестящая история успеха, которой они готовы поделиться с миром, и мир, несмотря на растущую ненависть к США, еще жаждет ее услышать». Но у американцев нет «терпения, желания идти на компромисс и признание, что у каждого государства есть свои интересы». А после окончания «холодной войны» они решили, что им больше некому рассказывать о своем образе жизни. . Во-первых, они решили, что с падением коммунизма весь мир согласился, будто американская политическая модель для всех наилучшая. Во-вторых, они представили, что преобладающая военная мощь позволит им уничтожить любую страну, мыслящую иначе».

Вместе с тем, нужно констатировать, что посткоммунистические трансформации выступили основным драйвером изменений политического, социального, экономического и во многом международного порядков. Соответственно еще надлежит осмыслить роль «старых» партийно-номенклатурных лидеров и политиков нового призыва, которые «сошли» в процессе революций и демонтажа старого, не только в том, что произошел крах СССР, марксизма-ленинизма, распад социалистической системы, но и переведении стран на демократические рельсы, формировании основ новой реальной государственности.

Конечно, большое значение имеет анализ взаимовлияния, взаимодействия и взаимоподавления представителей «старого» и «нового» режимов на этом этапе. Однако нужно надеяться, мало кто будет отрицать, что в радикальных переменах, как в Восточной Европе, так и на постсоветском пространстве, именно представители предыдущей власти сыграли заметную роль, хотя границы их свободы и коридор возможностей были резко сужены, в том числе общественными настроениями и требованиями. Прежде всего в вопросах внутреннего обустройства стран, реагирования на тогдашние первоочередные общественные и человеческие запросы.

Более глубокого исследования требуют проблемы факторов внешнеполитического влияния на лидерство в них, рекрутирования и поддержки продвижения новых лидеров. Особенно с учетом того, что в условиях трансформации общества естественность национальной организации государств и извне, и изнутри нередко ставится под сомнение, а также приходится иметь дело с осложнением механизмов управления, кризисом собственной легитимности и ослаблением единства народа.

При таких условиях очевидно лишь то, что «старая-молодая» власть вынуждена исходить не только из внутриполитического набора возможностей, а в значительной степени ориентироваться на внешние факторы и ограничения, особенно в стратегических решениях.

В то же время важно иметь в виду, что «подорожание» и усложнение решения международных проблем силовой компонентой «привело к увеличению роли средних и малых государств в системе международных отношений. Их лидеры получили больше опций». В виде, скажем, права вето в международных организациях и другого набора возможностей для того, чтобы загонять в тупик «крупных игроков». Не имея возможности самостоятельно определять свою линию в международных вопросах на региональных, не говоря уж о глобальном уровне, они вынуждены подстраиваться под доминирующие тренды и искать особые методы влияния. Например, некоторые постсоветские страны усматривают рост своих важностей на фоне осложнений отношений России с ЕС, напряжений между РФ и США.

Укажем еще на такую важную тему, требующую комплексного исследования — отношения между лидерами США и европейских стран. Известно, что с момента завершения Второй мировой войны, восстановив экономику Западной Европы согласно плану Маршалла, американские президенты неизменно надеялись на лояльность своих партнеров. Однако нередко их ожидали разочарования. В частности, очень острым вопросом оставалась «проблема Германии» (вплоть до ее воссоединения), против того, чтобы она стала единой, особенно возражали президент Франции Миттеран и премьер-министр Великобритании Тетчер. И все же «большинство президентов с триумфом продавливали американскую линию, когда интересы разных игроков расходились. Даже во время холодной войны общих ценностей не хватало для того, чтобы достичь согласия. Среди европейцев часто возникал страх оказаться во внешнеполитическом отношении марионеточными государствами, хотя они и не стеснялись бежать за помощью к США, когда начинало пахнуть жареным».

Усложнение и ускорение развития мира, усиление взаимосвязанности и взаимозависимости международных и внутригосударственных проблем все больше требуют от политиков, особенно тех, которые претендуют на стратегические роли, не только знаний, опыта и политической школы, но также умения соотносить внутренние и внешние процессы, выдерживать баланс между потребностями, возможностями и вызовами, формировать целостную картину реальностей и на этой основе проводить адекватную политику. Речь идет о необходимости держать в поле зрения «большую картину», совмещающую внутреннее и внешнее, учитывать стремительные политические, социальные и культурные изменения, которые все чаще выходят за пределы обычного мировосприятия диалектики развития человеческого сообщества. В этом плане, как отмечают политические мэтры, «недостаточно прочитать конспект истории; необходимо знать историю в истинном смысле этого слова: нас интересует не только то, что и когда произошло, но и то, что эти события говорят нам о человеческой природе, особенно в том, что касается политических и социальных конфликтов между народами и внутри стран».

Очевидно, что такая основательность мышления и стратегического анализа, владение чувством истории приходят лишь с опытом и способностью его применять в процессе продолжительной политической деятельности. Иначе говоря, при условиях стабильно-предсказуемого лидерства, к тому же вооруженного опытом своих предшественников. Правда, если он не обозначен такими явлениями, как кадровый застой и геронтократия, круговая порука «небожителей», с блокированием вхождения во власть новых поколений — явлениями, которые были особенно характерными для СССР и стран социалистического лагеря.

С 60—70-х гг. ХХ в. мировая политика начала динамично омолаживаться. На смену тяжеловесам, династиям и традициям стали приходить поколения, для которых, вследствие установления демократических процедур, быстрых общественных перемен настроений, вкусов и парадигм развития, определены значительно более короткие политические дистанции. Это новое поколение по объективным причинам обладает укороченной исторической памятью и демонстрирует инструментальный подход к политике, не отягощенный традициями, неписаными правилами и связями, иначе воспринимает все то, что связано с ответственностью за результаты своей деятельности. У него даже физически не хватает времени, чтобы понять цену опыта, на исправление ошибок, усовершенствование себя интеллектуально и практически. Однако, к сожалению, у новых политических поколений лучше с выполнением задач прорыва, разрушением прежних устоев и старых систем, чем с утверждением качественно нового.

Возможно, именно это имел в виду английский философ середины ХХ в. Майкл Оукшот, когда в работе «Рационализм в политике» так критично доказывал, что политика не подходит молодежи: «Молодые годы каждого из нас — это мечты, восхитительные безумства, пьянящий солипсизм. Ничто в молодости не постоянно — ни образы, ни ценности; мир полон потрясающих возможностей, и мы беспечно живем в кредит. Когда ты молод, тебе нет нужды соблюдать какие-то обязательства, вести счет чему бы то ни было. Ничто не обдумывается заранее, ничто не подвергается скрупулезной оценке. Мир — это зеркало, в котором мы ищем отражение собственных желаний. Невозможно противостоять напору неистовых эмоций. В молодости мы не настроены делать какие-либо уступки внешнему миру. Ведь если жизнь приравнена к мечте, то политика — утверждают молодые, следуя понятной, но ошибочной логике, — есть столкновение различных видений, и наша задача навязать ей свое собственное.

. В этом мире, кроме нас самих, живут и другие люди, к которым невозможно относиться как к простым отражениям наших эмоций. Так вот: именно это осознавание собственного места в данном банальном мире и является свидетельством нашей зрелости (свидетельством более веским, чем любые познания в области «политической науки»), оно является свидетельством нашей пригодности к тому роду деятельности, который человек консервативного склада называет политикой».

В то же время важно иметь в виду, что средние и новые поколения политиков по сравнению со своими предшественниками в целом отличаются более высоким уровнем образования. Уже хотя бы потому, что с начала ХХ в., по наблюдениям новозеландского ученого Джеймса Флинна (эффект Флинна), в западных странах коэффициент интеллекта повышается на три пункта каждые 10 лет. Повсеместны знание хотя бы одного иностранного языка, освоение сложных компьютерных программ, программирование и инновационное мышление, что позволяет оперативно развивать новые знания, реагировать на технологический прогресс и изменения в социальной среде. Но наряду с этим наблюдаются проблемы с рациональностью мышления, а следовательно, политические действия происходят по устойчивым схемам и на короткие периоды. Это в свою очередь приводит к упрощенным и даже стереотипным решениям на основании отбора фактов и аргументов к заранее определенному результату. Если он отрицательный, то для этого сразу же находится оправдательная аргументация. Таким образом, формируется иллюзия правильности принятых решений и действий, что для политики крайне опасно.

Анализируя такую ситуацию, Г. Киссинджер с обеспокоенностью констатировал, что раньше государственные деятели, сколь бы ни были они различны по характеру и убеждениям, практически всегда обладали «инстинктивным ощущением истории», своим отношением к обязанностям демонстрировали понимание того, что «руководство не есть просто выполнение предвыборных пожеланий в повседневном режиме», а теперь «новое поколение лидеров, возможно, не захочет руководить, не прибегая к информационным технологиям; ведь владение информационной средой вполне способно обеспечить переизбрание благодаря целевой, но краткосрочной по перспективам политике». Если в любую другую эпоху смысл лидерства олицетворяло внимание к действительно насущным проблемам, то сегодня, по его оценкам, «все сводится к череде лозунгов, придуманных специально для сиюминутного, конъюнктурного одобрения».

Со второй половины ХХ в. наблюдается устойчивая тенденция к сокращению гендерного дисбаланса, в том числе благодаря созданию условий для выравнивания возможностей мужчин и женщин участвовать в государственных делах. Для подтверждения тезиса о прорыве последних в большую политику достаточно назвать хотя бы такие общеизвестные фамилии, которые в свое время занимали или занимают даже сейчас высокие должности: Индира Ганди — премьер-министр Индии, Сун Цинлин — исполняющая обязанности главы КНР, Голда Меир — премьер-министр Израиля, Мария Эстела Мартинес де Перон — президент Аргентины (первая женщина-президент), Маргарет Тетчер — премьер-министр Великобритании, Беназир Бхутто — премьер-министр Пакистана, Эдит Крессон — премьер-министр Франции, Ангела Меркель — канцлер Германии, Мишель Бачелет — президент Чили, Кристина Фернандес де Киршнер — президент Аргентины, Дилма Русеф — президент Бразилии, Пак Кын Ке — президент Республики Корея, Эва Копач — премьер-министр Польши, Колинда Грабар-Китарович — президент Хорватии, Тереза Мэй — премьер-министр Великобритании, Кристин Лагард — глава Международного валютного фонда.

Владимир ЛИТВИН, доктор исторических наук, профессор, академик НАН Украины.