Приложение О дактилических окончаниях в поэзии Некрасова

Выше я говорил, что Некрасов бессознательно тяготеет к длинным словам, любит удлинять их до последней возможности. В этом я вижу одну из характернейших черт его поэтического языка. Его строку часто завершает слово в пять, шесть и даже семь слогов. Среди этих слов видное место занимают сложные слова, такие, у которых два корня, вроде уже упомянутых: Великобританию (456); светопредставления (317); пустынножители (378); членоповреждение. (Рук).

У Некрасова особенно много этих сложных слов среди краевых прилагательных; напр.: сладкогласного (521); святорусского (358); жизнедарная (521); старозапашные (332); крутонравные, доброхотные (277); добровольные (304); великопостные (538); простоволосая (285); чернобурая (303); чернорусые (310); черносерую (140); чернобровая (307); черноволосая (320); голубоокая (109); белокурая (307); бедокурные (353); чужестранные(350); рыболовные (281); сенокосная (89); самоцветные (127); самобранная (290); самокатная (II. II. II.); любвеобильных (552); античеловечного (135).

Особую группу составляют сочетания краевых прилагательных с именами числительными: одноглазая (290); двухпудовые (331);.второразрядная (341); шестиствольное (299); стоголосая (284).

Порою эти краевые прилагательные сочетаются со словами мало и много;

– Маловерное (135); малолюдная (384); многолюдная (286); многодумная (518); многохлебные (347); многолистные (380); многоотрадные (521);

Усни, многокручинная (365).

Последний пример показывает, какой эффект извлекал Некрасов из этих сложных, составных прилагательных, повторяя их параллельно в двух однообразно-построенных строках.

Такие параллели длинных слов составляют излюбленный прием Некрасова. Напр.:

Удар зубодробительный (303).

Душа великорусская (313).

Он, как мы только что видели, любил параллельные рифмы, параллельные построения фраз.

К дактилическим окончаниям, как я уже указывал выше, у Некрасова было чрезвычайное пристрастие. Для того, чтобы придать своим словам эти дактилические окончания, он должен был облечь их в особые, чаще всего простонародные, формы, что совпадало с его стремлением к простонародному стилю.

Такие, напр., слова, как скоро, легко, ровно, рано принимают у него в большинстве случаев дактилическое окончание ёхонько или охонько и мы постоянно читаем у него: скорехонько, легохонько, ранехонько, тошнехонько.

Суд приехал… допросы… тошнехонько…

Осмотрел его лекарь скорехонько… (120).

Прибегаю к ним скорехонько…

Усмехнулся я легохонько (127).

Ох, времячко! скорехонько

Летишь ты, хоть без крыл.

Уж двадцать лет ровнехонько

Как в Питере я был (П. П. П.)¹

Мужа застану – поладим скорехонько…

Нечего делать! вставал я ранехонько (133).

Эта форма, дающая Некрасову возможность удлинять до крайних пределов каждое наречие, помещаемое в конце строки, употреблялась поэтом не только в простонародной речи, а и в речи интеллигента (стр. 133), чиновника (39, 460), провинциального подъячего и т. д.

Каждый день встаю ранехонько,

Достаю насущный хлеб.

Так мы десять лет ровнехонько

Бились волею судеб, –

говорит, напр., чиновник провиантской комиссии в стих. «Филантроп» (39). И чиновник Белопяткин то же самое:

То ль дело, как ранехонько…

На цыпочках, тихохонько… (460).

Крестьянская поэма «Кому на Руси жить хорошо» естественно требовала таких форм, как прямехонько, вернехонько, чернехонько, пустехонько, любехонько, тихохонько и т. д. (273, 279, 296, 315, 375).

Иногда этой простонародной дактилизации подвергаются не наречия, а прилагательные. Напр.,

Сенцо сухим сухохонько…

Сухохонько сенцо… (308)

Форме сухим-сухохонько соответствует полным-полнехонек (283). Но таких двойных прилагательных у Некрасова сравнительно мало. К их числу можно отнести прилагательное несколько иной категории млада-младешенька (283).

Но вообще диктилизующее окончание нек свойственно прилагательным Некрасова:

– Сама едва живехонька (369)

– Опять бела, свежехонька (352)

– Барыня будет одна одинехонька,

– День то невесел, а ночь то чернехонька (134)

– А бабы то радехоньки (332)

– А князь опять больнехонек (310)

– Воротился сын больнехонек…

– Белый плат в крови мокрехонек (141)

– Дом пустехонек (321)

Сюда же относится не совсем обычная форма: глупешечек, встречающаяся на стр. 320:

Господь его без разуму

Пустил на свет! Глупешечек!

Как бы то ни было, для некрасовского языка весьма характерно столь широкое пользование этими простонародными формами, придающими любому наречию или прилагательному необходимое для Некрасова дактилическое окончание.

Ту же роль играет в поэтическом языке Некрасова простонародное окончание ушка. Являясь по большей части пиррихием, это окончание тем самым дактилизует последние слоги любого существительного, что и делает эту форму наиболее соответствующей метрике Некрасовского стиха. Этот способ удлинения и дактилизации слов Некрасов предпочитал всякому другому.

Коровушка – головушка (112); коровушки – головушки (551); коровушка – соловушка (350); головушка – соловушка; свекровушка – золовушка (364): коровушки – воробушки (129); коровушка – зазнобушка (120); лебедушку – молодушку (123) – таковы типичнейшие рифмы Некрасова, характеризующие в равной мере и его стремление к простонародному стилю, и его стремление к удлинению и дактилизации слов. Оборону он превращает в оборонушку (370), семью – в cемеюшку (370), смерть – в смертушку (550), князя – в князюшку (311), заботу – в заботушку (271, 275, 350 и др.) Нечего и говорить о том, что Саврас у него Саврасушка, Буренка – Буренушка, скотина – скотинушка, хлеб – хлебушко (550, 272). Собственным именам Некрасов с такой oxoтой придает эту форму, что она может почитаться специально Некрасовскую. Ни у какого другого поэта нет такого обилия Спиридушек, Калистратушек, Пахомушек, Вавилушек, Якимушек, Савушек, Аленушек, как у Некрасова: Зудушка, Домнушка, Устиньюшка, Евгеньюшка, Ефросиньюшка, Филипушка, Филюшка, Савельюшка, Матренушка – чуть не на каждой странице поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Здесь то же инстинктивное стремление к дактилизации слов. Эти дактилические окончания собственных имен дают Некрасову большое количество рифм:

Еремушку – соломушку (89)

Варварушки – сударушки (139)

Полинушка – Иванушка ( 141)

Вянюшка – нянюшка (126)

Калинушка – спинушка (325)

Калистратушка – матушка (124)

Калистратушки – матушки (там же).

Впрочем, к слову матушка у него и без того не мало рифм, – почти всегда параллельных:

Матушка – батюшка (354)

Матушке – батюшке (127)

Матушка – сватушка (125)

Матушкой – лопатушкой (471)

Матушки – ребятушки (158)

Матушка – касатушка (353).

Слово дума, вообще очень заметное в некрасовском словаре, – большею частью, благодаря тому же пиррихию, превращается в народное думушка, что вызывает у Некрасова постоянную рифму кумушка, – напр.:

Отбою нет от думушки:

Эх! жизнь моя! Увы.

Зачем женили, кумушки,

Меня так рано вы? (464).

У самого расходилися думушки…

Ну, удружили досужие кумушки! (159)

Что насупилась ты, кумушка.

Брось! пустая это думушка (141).

Здравствуй, родная. – Как можется, кумушка.

Ходит, знать, по сердцу горькая думушка (34).

Точно также соответствуют простонародному стилю в изобилии употребляемые Некрасовым суффиксы чк, чик и чек, которые дороги народной песне, народному ритму именно в виду своих дактилизующих свойств. Нет, кажется, такого слова, которого Некрасов не снабдил бы пиррихием, при помощи этого незамысловатого средства. Тут и водочка, и закусочка (270), и косушечка (200), и ведерочко (272), и чарочка (288), и огурчики и фуражечки и тросточки (366), и шапочки (274) и ботиночки (282), и стульчики (315), и занавесочка, и площадочка (374), и поляночка (272), и опушечка (308), и пригорочек (126), и низиночка (277), и картиночка (288), и былиночка, и сиротиночка (89), и балкончики, и червончики (464), и минуточки, и шуточки (129), и копеечек, и статеечек (502), и лишечки, и делишечки [П. П. П.], – десятки всевозможных слов, которые без этого приема были бы пригодны лишь для двухсложных окончаний и рифм. Покойник никоим образом не мог бы подчиниться некрасовскому ритму, ежели бы Некрасов не превратил его в покойничка. По тем же причинам у него появляются охотничек, плотничек, угодничек, музыкантики (302), солдатики (274) и пр.

Говорить ли о другом дактилизующем суффиксе еньк (ыньк), столь привлекательном для простонародной эстетики? Конечно, у Некрасова среди краевых слов есть и онученька, и рученька (131, 278), и ноженьки, и пригоженький (537), и пьяненький, и румяненький (127), и косыньки, и полосыньки (138).

Отсюда же постоянная у Некрасова рифма: детинушка – кручинушка (23), детинушка – старинушка (131); детинушку – старинушку (131); детинушке – Катеринушке (127); детинушке – кручинушке (141) и т. д.

Всюду наблюдается систематическая дактилизация слов при помощи простонародных суффиксов: шубушка – голубушка (34); травушка (278); муравушка (321); горюшко – морюшко (124); женушка – сторонушка (138).

Замечательно, что в распоряжении у простого народа есть множество средств удлинить любое слово до крайних размеров, превратив тем самым его окончание в дактилическое: чуть ли не каждый народный уменьшительный или ласкательный суффикс отвечает именно этим стремлениям народа; а для нас несомненно, что дактилическое окончание слов есть наиболее национальная русская простонародная форма, входящая в эстетику русской речи, что русский народ в течение столетий бессознательно боролся со всеми другими формами, и при всякой возможности вводил в обиход именно этот ритм. Как известно, в польском языке все ударения на втором слоге от конца, во французском на конце слова, в русском – ударение подвижное, то там, то здесь: «ударение в наших языках самое подвижное и не привязано к известному определенному месту», – говорят языковеды, – но не воспринимает ли языковое сознание русского народа это непостоянство ударения, как некую погрешность языка и не употребляет ли русский народ тысячи средств, чтобы избежать этой погрешности и возможно прочнее прикрепить ударение слов к третьему слогу от конца²? Недаром 90% всех окончаний в русских былинах и песнях – суть окончания дактилические. Нет такого слова, которого русский народ в своем поэтическом творчестве не стремился бы – под тем или другим предлогом – снабдить в конце пиррихием, дабы удлинить и дактилизировать его окончание. Можно смело сказать, что почти все поэтическое мышление русского народа до самого последнего времени подчинялось именно этому ритму:

Не потому ли народ в своей песне не выносит слова: девица (с ударением на втором слоге от конца) и дактилизирует его: дéвица. Не потому ли молодец превращается в дактилическое мóлодец; боя׳ре в бóяре; серебрó в сéребро; Бояню в Бóяню; старинá – стáрина; камня – каменя. Возьмите, наприм., второй том Гильфердинга, вы увидите, что этому процессу дактилизации окончаний подверглись даже такие слова: óбверну, свиньею, свáтовство, кáзнено, кóротка, прóросла, гóловой, кóролю, сóловей, зáстава и т. д., и т. д. Противоложный процесс проявляется значительно реже: камешóк, жемчуги׳, тысяши׳.

Не потому ли все собственные имена, введенные народом в былины, неизбежно дактилические: Муромец, Иванище, Новоторжанин, Забавушка, Путятишна, Амелфа Тимофеевна, Добрыня Микитинец, Михаило Поток сын Иванович, Вольга Святославович, Дюк Степанович, Микула Селянинович, Хотенушка Блудович, Чайная Часовична, Данило сын Манойлович. У всех былинных собственных имен ударения на третьем слоге от конца. Если же в область былинного ритма случайно попадет какое-нибудь имя с другим ударением, напр., Киев, Владимир, Почай, Чурило, – то это имя тотчас же дактилизируется при посредстве добавочных слов, не имеющих самостоятельного ударения, и тем самым образующих недостающий пиррихий, напр.:

– Сафат-река – Почай-река – Колыбаев-сын – Никитич-млад – Змеевич-млад – Попович-млад – Калин-царь.

Причем эти два слова произносятся как одно слово с дактилическим окончанием. Слово Киев дактилизуется через посредство слова град, в слове Новгород для сохранения дактиля потребовалось полногласное пиррихическое окончание город; а так как слово Царьград не допускает подобной прибавки, то оно рассекается пополам и в середину вставляется частица от: Царь-от-град. Какой угодно ценой, но народ достигает дактиля. Вообще примечательно, к каким ухищрениям прибегает русская речь, чтобы добыть эти дактили. Богатырь же, – Владимир же – Колываев же – Лопнет же; или: Глупый нонь, божий нонь… Или: Теребишь тут, Зде-ка жить, во сени ты, да мимо-то, туды-ка-ва:

– Пошлем-то мы его да туды-ка-ва.

Особенно замечательна бессмысленная частица е, приставляемая ко всякому слову с женским окончанием, напр.:

– А стыдно нам будет да похабно е…

– А третий я не знаю какой-то е…

– Скочил ты тут Добрынюшка Микитич е

(Гильфердинг № 52). Это очень простодушный прием, но народная эстетика требует, чтобы какой угодно ценой окончания стихов были дактилизованы. Заметим тут же, что матера вдова, калена стрела, золоты ключи, белы руки, белы груди, резвы ноги, сыра земля, осення ночь, хребетна кость, кирпичен мост, добрым конем, добра коня, золота казна, все эти постоянные эпитеты, которые в сущности можно было бы писать вместе с определяемым словом, до того они слились воедино, – все они суть слова дактилообразуюшие, среди них нет ни одного эпитета, который не служил бы дактилизации слова. Народу для его обихода требуется гораздо больше дактилических окончаний, чем сколько их имеется в языке; и вот при посредстве приставок, суффиксов, дополнительных неударяемых слов он, так сказать, ремонтирует, исправляет язык.

Большинство собственных имен, не имеющих дактилического окончания, как, напр., Галич, Киев, Буслаев, употребляются преимущественно в косвенных падежах: Ильменю, Ерусóлиму, Курцовцем, Галиче, Киеве, Владимире, Василию Буслаеву, – т. е. именно в тех падежах, которые дают возможность этим словам приобрести необходимый для народного языкового сознания пиррихий. Сюда же относятся: Поповича, Никитича, Змеевича и т. д.

То же стремление к дактилическому окончанию выражается в таких формах, как Добрынюшка, Потанюшка, Алешенька, Илеюшка, Михайлушка и т. д. Народное ухо никак не может примириться с другими словами, с другими окончаниями слов, и Некрасов в этом отношении – в отношении метра – чрезвычайно, как мы видели, близок к нашей национальной эстетике. Такие, напр., слова, как видал, слыхал, ходил – для русского уха слишком кратки и отрывочны, и вот, ради тех же дактилических окончаний русский народ создал такие – неизвестные другим языкам – протяжные многосложные слова, как слыхивал, видывал, хаживал. Все эти простонародные формы – все без исключения – дактилические; немудрено, что стихотворения Некрасова изобилуют именно этими формами.

Не ругайся! Сам я слыхивал…

Дьявол что ли понапихивал? (128)

Нашивал – попрашивал (121); похаживал – спрашивал (122); прохаживал – расспрашивал (128); похаживал – облаживал (141).

По деревням ты хаживал (284)

По горнице похаживал,

Как зверь в лесу порыкивал (303)

А немец нас поругивал (362)

Я тоже перетерпливал,

Помалкивал, подумывал (365)

Полеживал, подумывал (361)

колачивал (355); помалчивал (279); помалчивать (312); похаживай (315);

Никто его не видывал,

А слышать всякий слыхивал (271).

Эта форма наверняка обеспечивает слову дактилическое окончание, – равно, как и другая народная глагольная форма – деепричастие, с окончанием чи, которой Некрасов пользовался особенно часто:

Каждый день не доедаючи…

Недоимку накопляючи (112).

Весел Ванька. Припеваючи…

Старый Тихоныч зеваючи (128)

В той ли вотчине припеваючи…

И вручает он умираючи (335)

Колыбель мою качаючи…

Будешь жить ты припеваючи (139)

перелетаючи (271); поджидаючи (323); работаючи – помышляючи (154); глядючи (269); говеючи – жалеючи (112) – всюду стремление именно к тем простонародным формам, которые обеспечивают наибольшую длину данного слова и придают окончанию дактилический метр.

В письменной русской речи окончание глаголов возвратного и взаимного залогов ся давно уже превратилось в краткое сь. Некрасов же, в интересах своего излюбленного ритма, в согласии с народной эстетикой, часто удерживает архаическое ся и пишет:

Купаюся – дожидаюся (139); валилися – серебрилися (112); пораздулося – уснулося (128); пелося – засинелося (129); приходилися – провалилися (124); остановилися – покрестилися (124); молилася – воротилася; представлялася – потерялася (142) и т. д., и т. д. Эти дактилические формы глаголов дают Некрасову возможность применить излюбленный им прием – параллелизма однообразно-построенных строк.

Уже языки мешалися,

Мозги уж потрясалися (359).

В молчанку напивалися,

В молчанку целовалися (325).

Крестьяне надрожалися (365).

Весна уж начиналася,

Березка распускалася (376).

Не распускалась, но распускалася; не доедая, но доедаючи; не носил, но нaшивал; не скоро, но скорехонько; не кума, но кумушка; не детина, но детинушка, – всюду стремление к возможно большему удлинению, вытягиванию слова и подчинению его окончаний единообразному национальному метру. Некрасов дактилизировал даже такие слова, как откуда, покуда, отсюда, – и у него получалось:

Живу в Грязнóй покудова,

Не плачу ни о чем,

И в Псков меня отсюдова

Не сманят калачом (П. П. П.)

То вылетали оттудова (380)

И драли же покудова (325)

На, родной. Да ты откудова?

Покачай, а я покудова (89)

Почти всегда, дактилизируя окончания каких-нибудь слов, вы попутно делаете их простонародными; делая их простонародными, вы тем самым дактилизируете их окончания. Но все же это разные процессы, и в языке Некрасова можно найти не мало стремлений к дактилизации какого-нибудь ряда окончаний без придания им оттенка крестьянской речи. Не следует думать, что стремление к дактилическим окончаниям обусловлено у Некрасова (как, напр., у Кольцова) тем, что Некрасов был по преимуществу поэтом народным, избирал простонародные, крестьянские обороты речи и темы. Нет. Тяготение к длинным протяжным словам, к дактилическим рифмам явилось у Некрасова раньше, чем он осознал себя «печальником горя народного». Еще в самом начале 40-х годов, когда Некрасов был поставщиком фельетонов и водевильных куплетов, когда он был не Некрасовым, но Перепельским, Феоктистом Бобом, Белопяткиным – уже и тогда, потешая департаментскую тлю, он виртуозно пользовался дактилической рифмой. Можно сказать, что первый литературный успех выпал на долю Некрасова именно благодаря этим департаментским, а не народным пиррихиям. В 1840 году, через месяц после того, как Белинский жестоко разругал его романтическую книжку «Мечты и Звуки», он стяжал одобрение того же Белинского своим балагурным «Провинциальным Подъячим», напечатанным у Ф. А. Кони в «Пантеоне». Этот «Подъячий» имел такой успех у невзыскательной департаментской публики, что Некрасов написал продолжение тем же размером, а впоследствии и водевиль – из жизни того же подъячего, и через несколько времени создал другую такую же фигуру «Говоруна» Белопяткина, изъясняющегося тем же ямбом с дактилическими (часто экстравагантными) рифмами. «Говорун» имел большой успех, и впоследствии Некрасов вернулся к тому же размеру в обширной (тоже департаментской) повести «Филантроп» – в духе Гоголя, с интонациями гоголевских департаментских персонажей. Тот же размер был возобновлен поэтом в 1859 году в фельетонной пьеске «Забракованные», где одно из действующих лиц – опять-таки из чиновничьей среды, сын приказного – произносит длинный монолог с теми же интонациями и словесными жестами. Характерно для всех этих стихотворений, что они – монологи. Всюду повествование ведется от первого лица – со всеми особенностями специфической департаментской речи. К числу таких ямбо-дактилических монологов относится и «Отрывок», печатающийся в приложении к стихотворениям Некрасова:

Родился я в губернии

Далекой и степной

И прямо встретил тернии

В юдоли сей земной.

Что это за отрывок мы не знали, а между тем на днях мне случилось найти среди некрасовских бумаг этот самый отрывок, написанный рукою поэта и озаглавленный «Мои детские годы». Из признаний Белопяткина (1841)³, глава I, из чего видно, что Некрасов смотрел на своего Белопяткина не как на фельетонную однодневку, а мечтал отвести ему в литературе постоянное место.

Приведу этот найденный мною отрывок целиком, так как он еще не вошел в собрание стихотворений поэта: