Пасхальные кролики ⁠ ⁠

Кто сказал, что только собаки могут ревностно охранять детей⁠ ⁠

Месяц назад у нас появилось прекрасное пополнение семейного отряда, и эта пушистая жопа вначале охраняла вход в детскую, а теперь просто позирует рядом.

Наследие⁠ ⁠

Снег оседает тяжелыми хлопьями на досках крыльца и носках моих ботинок. Оглядываюсь: машина по ту сторону ограды безразлично пялится фарами сквозь сгущающиеся ноябрьские сумерки, а за ней соседские домики, укрытые снежными шапками. Разноцветные заборы, старые дровницы, тянущиеся к выцветшему небу струйки дыма из печных труб. Окна почти везде занавешены. Скорее всего, мой приезд еще никто не заметил — значит, не поздно передумать. Тихонько уехать. Сказать, что так и не смог выкроить время.

Звонко щелкает замок, и я вздрагиваю. Дверь со скрипом отворяется, в проеме видно Надю — лицо обрадованно-взволнованное, темные волосы небрежно собраны на затылке в пучок.

— Чего встал? — говорит вполголоса, хватая меня за рукав, будто могу убежать. — Я услышала машину, сразу поняла, что ты!

— Свалить хотел? Щас! Я тут одна отдуваться не собираюсь!

Она затягивает меня внутрь, не оставляя шанса вырваться. В прихожей светло. И совсем ничего не изменилось — вешалка в виде оленьих рогов, лакированная полка для обуви, древний коврик с неразличимым узором. Душно пахнет супом и травяным чаем. Глотая волнение, я расстегиваю куртку и стараюсь не смотреть в сторону кухни.

— Они дома? — спрашиваю одними губами.

Надя беспомощно кивает и зовет:

— Еся, дядя Костя приехал, иди поздоровайся!

Слышится бодрый топоток по ступеням, и сверху сбегает Есения. С трудом узнаю ее — при прошлой встрече она только-только научилась ходить, поэтому сейчас кажется слишком повзрослевшей. Волосы длинные, улыбка застенчивая, пальчики теребят край зеленой футболки.

— Привет, — говорю. — Помнишь меня?

Глядит на Надю, дожидаясь подсказок.

— Помнит, помнит! — отмахивается та с невеселой усмешкой. — Мы ж родня, никто никого не забывает.

Многозначительно хмыкнув, протягиваю Есе привезенный с собой пакет:

Она хватает подарок и, шурша, убегает наверх.

— Что там? — спрашивает Надя.

— Шоколадки и кукла. Не знал, что купить. Сколько ей лет?

— Четыре. Я писала тебе, когда звала на ее прошлый день рождения.

Мы молча мнемся в прихожей, глядя друг на друга как связанные в подвале пленники. Гулко тикают часы в коридоре, подвывает ветер за дверью.

— Ладно, пошли уже, там ужин стынет, — наконец решает Надя с таким видом, будто выходит на эшафот.

Отец сидит в кухне на своем обычном месте — в дальнем конце стола, у окна, чтобы во время еды наблюдать за огородом: не пролезет ли соседский кот, не налетят ли на рассаду птицы. В зимнее время это бессмысленно, но привычка есть привычка.

— Привет, — говорю так тихо, будто у меня нет права подавать голос.

Он поднимает голову, губы растягиваются в улыбке:

— Ну вот, все дети в сборе!

Тяжело поднимается со стула и протягивает руки. Стараясь не кривиться, я обнимаю его. От рубашки пахнет табаком и потом — точь-в-точь как раньше. Как будто я не уезжал.

— Слышал, как вы разговаривали в прихожей, — говорит, опускаясь обратно. — Хотел выйти, встретить, да у меня нога, стараюсь поменьше двигаться, я однажды чинил крышу бани и…

— Свалился, — не удерживается Надя. — Мы знаем. Это было, когда мы еще жили с вами.

Отец качает головой, сжимая руками кружку. Разглядываю его с просыпающимся интересом: под глазами набрякли мешки, щетина на подбородке посеребрилась, морщины в уголках рта углубились. Кожа землисто-серая, как каменная кладка в подвале. Ему сейчас вроде бы за семьдесят. Или почти семьдесят, трудно сказать. Если я когда-то и знал возраст родителей, то давно забыл.

— Ешь, — говорит он. — Я сам готовил.

Выглядит ослабевшим и мягким, и вот это уже совсем непривычно — раньше отец всегда внушал трепет, умудрялся быть грозным, даже когда ковылял по дому, подволакивая больную ногу.

— А где мама? — спрашиваю, усаживаясь за стол.

— У себя, — отвечает он. — Что-то ей нездоровится.

Надя ставит передо мной тарелку, напряженно сжав губы. Ароматный борщ исходит паром, и мой желудок откликается глухим урчанием.

— Сказала, отдохнет немного и выйдет к нам, — продолжает папа. — Просила не беспокоить.

— Мы бы и не стали, — бурчит Надя. — Ее беспокоить себе дороже.

Бросаю осуждающий взгляд, и она меняет тему:

— Пойду Еську проверю, притихла чего-то.

Отец неподвижно смотрит в окно, пока я ем в тишине и с холодеющим нутром дожидаюсь расспросов. Надо было подготовить какие-нибудь ответы, способы ускользнуть от неприятных тем, но все свалилось слишком неожиданно. Меня словно толкнули в волнующееся море, и теперь получается только неловко барахтаться без возможности хотя бы на секунду собраться с мыслями.

Желания возвращаться в родительский дом никогда не было, но время от времени я воображал, будто такая необходимость возникает, и там, в воображении, все было радужно: я, обеспеченный, независимый, появляюсь здесь, решаю вопросы и ухожу в закат. Они бы увидели, что не нужны мне. Они бы жалели, что не относились ко мне как полагается.

Но теперь я сижу напротив отца и понимаю — если он спросит, мне нечем похвастаться. Мой бизнес — небольшой магазин спорттоваров — на ладан дышит, наметившаяся свадьба распалась из-за моего бесплодия, на плечах куча долгов. Все это пока не фатально, но медленно собирается в большой ком, чтобы рано или поздно размазать меня в кашу.

Если подумать, грезы о триумфальном возвращении домой изначально были глупы — будь у меня все хорошо, я бы ни за что здесь не появился.

Папа наконец отворачивается от окна, чтобы прижать меня к спинке стула задумчивым взглядом. Ну вот, сейчас начнется.

— Я пока сплю в твоей комнате. Маме лучше в одиночестве.

— В смысле? — выдавливаю, сбитый с толку.

— Ей надо отдыхать. Поэтому тебе придется спать в гостиной. Я бы сам там лег, но диван этот продавленный, я не засну, а ты молодой, поэтому я подумал, что…

— Д-да, — перебиваю. — Это не проблема.

— Ладно. Пойду прилягу. Очень волнительный вышел день.

Он встает из-за стола, и, проходя мимо, хлопает меня по плечу:

— Хорошо, что вы приехали.

Позже, устав валяться в гостиной перед телевизором, я накидываю куртку и выскальзываю наружу. Хрустит под ботинками снег, горло вспарывает морозный воздух. Здесь почти темно — только редкая россыпь горящих окон да одинокий фонарь в конце улицы. Воровато оглянувшись, я отворяю калитку и жму кнопку сигнализации в кармане, чтобы юркнуть в машину. Тут зябко и неуютно, но все равно лучше, чем в доме. Заводить не буду, чтобы не привлекать внимания. Наклонившись, выуживаю из-под сиденья бутылку и откидываюсь на спинку, выдыхая. Чудится, будто долго тащил на спине тяжелый мешок, а теперь разрешили положить и отдохнуть.

Отвинчиваю крышку и присасываюсь к горлышку. По нутру расползается ядовитый жар, холод сразу делается незначительным и надуманным. Время замедляет ход, тишина заполняется отзвуками неясных мыслей. Взгляд скользит по дому — бревенчатые стены, покатая крыша с проглядывающим из-под снега красным шифером, высокий забор. Раньше это был обычный домишка, теряющийся на фоне соседей, но папа достроил второй этаж, когда переехал сюда к маме после свадьбы. Он любил об этом рассказывать: превратил халупу в настоящий коттедж, и все соседи слюнями захлебывались. Руки у него и правда золотые, что уж тут. До сих пор помню, какие отпечатки они оставляли у меня на щеках и ягодицах.

В окне Нади горит свет, а в соседнем, родительском, лишь плотно задернутые шторы и темнота. Мама так и не вышла к нам. Мне бы, наверное, стоило обеспокоиться, но вместо волнения только облегчение. Лучше это скрывать. Не забыть бы еще похлопотать для виду, а то даже не подумал спросить у отца, чем она заболела.

Неожиданно раздается скрип, и калитка отворяется. Прежде чем успеваю что-то сообразить, на улице показывается Надя в одном халате. Оглянувшись на дом совсем как я, она дергает дверцу и прыгает на пассажирское сиденье.

— Ну ты и умник, — говорит, отнимая меня бутылку, чтобы сделать большой глоток.

— Свалил такой и сидишь, кайфуешь.

— У тебя хотя бы своя спальня есть, можешь закрыться и заниматься чем хочешь, а меня выперли в гостиную.

— Они все равно по комнатам сидят, вообще не лезут. Так что нормально.

— Чего тогда сюда перебралась?

Надя долго молчит, сочиняя ответ, а потом усмехается:

— Да не хочу я там. Еська все равно уснула, можно передохнуть от всего этого.

Забираю бутылку и пью, слушая, как плещет внутри коньяк. В голове поднимается шум, язык развязывается.

— Есения, — говорю. — Как можно было додуматься так назвать ребенка?

Надя не обижается:

— Ой, это распространенное сейчас имя. Красивое, мне нравится. У нас в садике вообще одни Адели, Миланы и Августины. Есть пацан Людовик, прикинь? Его дети Людкой называют.

Захмелевшая, она забирается на сиденье с ногами, чтобы обнять колени. В темноте можно различить очертания профиля и растрепанных волос. Тускло отблескивают серьги-гвоздики. Пахнет ванильным гелем для душа.

Делаю еще глоток.

— Моя хотела дочку Агатой назвать, а мальчика Артуром, — говорю тихо. — Ну, если бы дошло до свадьбы и все было хорошо.

— Ну вот, тоже какие-то такие имена. И вообще, через пару поколений все будут точно так же рассуждать про Иванов и Марий, помяни мое слово.

Мы надолго умолкаем, то и дело передавая друг другу бутылку, пока она не пустеет.

— А ты с ней виделась? — спрашиваю, не сводя глаз с родительского окна.

— С мамой? Нет, отец же сказал, что она болеет.

— Ну я просто подумал, может, к твоему приезду ей еще нормально было, вышла хоть.

— Нет. Ей вроде не первый день не нормально. Когда мы приехали, уже так было.

— И ты к ней не заходила?

— Нафиг надо. Даст Бог, мы с ней в этот раз вообще не повстречаемся.

Вытряхиваю на язык последние капли и бросаю бутылку на заднее сиденье. Все плывет и покачивается, руки невольно сжимают руль в поисках опоры. Поскорей бы это кончилось. Поскорей бы вернуться в хоть и безнадежную, но привычную жизнь.

Время течет вязко, как кисель из опрокинутого стакана. В воздухе повисает осознание, что за глупыми бессмысленными разговорами не спрятаться. Нужно обсудить самое главное.

— Зачем они нас позвали? — спрашиваю вполголоса.

— Вот и я думаю, — с готовностью отзывается Надя, явно ждавшая этого вопроса. — Мне кажется, не хотят умирать в одиночестве, вот и вспомнили про нас, решили прибедниться. Типа кто за ними ухаживать будет в случае чего?

— Он когда позвонил, я вообще офигела, — продолжает Надя. — Сюсюкал как добрый дядюшка, я даже сначала не верила, что это правда он. За столько лет ни одного звонка, а тут вдруг такое. Откуда вообще номер взял? Так мило звал погостить, мол, соскучились, чего это вы совсем не приезжаете, хочется внучку увидеть. Про внучку, кстати, тоже непонятно, кто им мог сообщить? В общем, я увиливала-увиливала, а он такой потом, мол, если не хотите настоящими детьми нам быть, то и наследства не получите.

— У меня почти так же было, — киваю.

Мы долго глядим на дом, а потом Надя переходит на шепот:

— Его можно очень выгодно продать, я уже навела справки. У меня знакомый работает в этой всей сфере, он посоветовал кое-что. Возможно, у них еще что-нибудь есть, сбережения или вклады какие-нибудь. Они ж безвылазно сидят тут, почти ничего не покупают, а пенсия-то приходит! Мне очень нужны деньги, у меня развод на носу, останусь одна с ребенком, надо быть хоть в чем-то уверенной. Если бы не это все, я бы послала их сразу, а так приходится крутиться.

Мне ли не понять.

— Они еще неизвестно когда кони двинут, — говорю медленно.

— Ой, ты его видел? Развалюха ходячая, даже говорить долго не может, устает сразу. А с этой вообще неизвестно что. Подождать, конечно, придется, но вряд ли прям очень долго.

— И что предлагаешь?

— Я уже все продумала в общих чертах. Будем приезжать погостить на несколько дней раз в месяц, чтобы…

— Ну давай раз в два месяца. Или по очереди — месяц ты, месяц я. Будем вести себя хорошо, типа как обычная семья. Мы все детство мучались, закаленные уже, это теперь вообще тьфу.

Молча перевариваю услышанное. Помимо прочих проблем придется взвалить на плечи еще и это. С другой стороны, если одно в конце концов поможет победить другое, то выхода нет. Наверное, надо радоваться, что подвернулось хоть что-то.

— Пойду, в общем, задубела уже, — говорит Надя. — Напоил ты меня, капец! Если Еська сейчас проснется, как я ей в глаза смотреть буду? Кстати, есть еще?

— Конечно. Я же знал, куда еду.

Ухмыльнувшись, она уходит, и я остаюсь наедине с тишиной. Взгляд сам собой прилипает к дому. Я уехал отсюда пятнадцать лет назад, как только исполнилось восемнадцать, и с тех пор ни разу не возвращался. Надя сбежала через год, ей тогда всего шестнадцать было. Какая-то интернет-подруга из города вызвалась ее приютить, грех таким не воспользоваться.

Мы стараемся видеться пореже, хоть и любим друг друга. Каждая встреча — напоминание о прошлом. Каждая встреча строит в наших головах этот дом, а в нем отец, бьющий меня кулаками за любую провинность, и мать, придумывающая изощренные наказания для Нади. Однажды она заставила ее пройти по улице голышом, потому что заподозрила в связи с соседским мальчишкой. Сказала, потаскухе нечего стесняться. И равнодушно наблюдала, как Надя ступает из одного конца улицы в другой, захлебываясь слезами и прикрываясь ладонями. Был прохладный осенний вечер, все соседи вылезли поглазеть — кто с осуждением, кто любопытно.

Мотаю головой, распугивая неприятные мысли. Это глубокий омут, затягивающий при малейшем прикосновении. Стоит начать вспоминать, и образы тянутся один за другим, нет им конца. Лучше не думать. Сосредоточиться на чем-то другом.

Выбираюсь из машины и замираю, зацепившись взглядом за неясную тень через дорогу. Пьяный мозг заторможенно узнает в ней тетю Нонну из дома напротив — застыла у себя за оградой в накинутой на плечи шубе, не сводит с меня напряженного взгляда. Пока раздумываю, здороваться или нет, она разворачивается и скрывается в темноте.

Утром меня вырывают из сна возмущенные возгласы Нади. С трудом разомкнув глаза, я шарю рядом с диваном в поисках джинсов и встревоженно прислушиваюсь. Наде отвечает отец — также на повышенных тонах, разве что в голосе сквозит нотка вины. Пошатываясь и держась за голову, я поднимаюсь на второй этаж.

Папа стоит у двери родительской спальни с раскинутыми в стороны руками, будто защищает собой от обстрела. Есения жмется к ноге разгоряченной Нади, грозно размахивающей пальцем:

— К моей дочери никто не будет прикасаться, особенно ты!

— Я ее не тронул даже, — возражает отец, отводя глаза.

— Ага, я видела, как ты ее за руку дернул! Есечка, тебе не больно?

— Ничего я не дергал, просто отвел подальше! Она хотела зайти в нашу комнату!

Надя нервно хохочет:

— Да на хер ей не упала ваша сраная комната! Если так охота бить детей, то хоть причину нормальную придумай!

— Хватит вам, — говорю громко, хватая Надю за локоть. — Просто недоразумение, давайте без скандалов.

— Нет никаких скандалов, — отзывается отец так тихо, что мы оба мгновенно притихаем, вынужденные прислушиваться. — Просто не надо сюда заходить, и за девочкой следите тоже. Мама не хочет, чтобы ее беспокоили.

Он спускается, крепко держась за перила и морщась от боли на каждом шагу. Дождавшись, когда отойдет достаточно далеко, я шепчу Наде на ухо:

— Кто там говорил про хорошее поведение?

— Я не виновата! Вышла такая, а он тут Есю волочет своими граблями, у меня аж в глазах потемнело!

Она тяжело дышит, приходя в себя. Опускаю взгляд — взъерошенная спросонья, Еся выглядит напуганным птенцом.

— Ты правда хотела туда зайти? — спрашиваю.

— Нет, только послушать, — отвечает она. — Там говорили.

С удивлением оглядываюсь на мамину дверь. Плотно закрытая, она кажется воротами неприступной крепости. Изнутри не раздается ни звука. Можно постучаться или попробовать войти, но от одной только мысли об этом на спине выступает пот. Конечно, с мамой в конце концов придется увидеться, но лучше оттянуть этот момент как можно дальше.

— Просто телевизор, — говорит наконец Надя. — У них там стоит старенький, они из кухни перетащили, помнишь? Есечка, миленькая, это просто бабушкин телевизор!

День тянется издевательски медленно. За окном густой снегопад и полное безветрие — крупные белые хлопья будто не падают, а парят в воздухе, с интересом заглядывая в дом.

Надя с Есенией не вылазят из комнаты, отец гремит кастрюлями на кухне, а я маюсь на диване, листая новостные ленты в телефоне. Никто ни с кем не разговаривает. Вряд ли в такой семейной встрече вообще есть смысл, но просто взять и уехать слишком неловко. Приходится терпеть, как и договорились. Подумать только, еще пару дней назад я и представить не мог, что моя жизнь может стать хуже.

К вечеру в гости заваливается тетя Нонна. Раскрасневшаяся с улицы, она источает мороз и запах печного дыма. Мы все торопливо сползаемся в прихожую, чтобы поприветствовать.

— Ну ты глянь, какие взрослые! — выдает она без лишних прелюдий, переводя взгляд с Нади на меня. — Костя, а я тебе всегда говорила, что всю жизнь тощим будешь! Так и не жрешь нормально, да ведь?

Пока пытаюсь промямлить что-нибудь в ответ, она загребает нас в охапку, и мы трепыхаемся в объятиях как пойманная дичь. Надя еле сдерживает смех, и я тоже невольно улыбаюсь. К Нонне мы всегда относились как к доброй фее. Она поила нас чаем с вареньем, когда дома становилось совсем невыносимо. Травила веселые байки, дарила безделушки. У нее мы чувствовали себя как в убежище. Позже, покинув деревню, я больше нигде не ощущал себя в такой безопасности.

— Раздевайтесь, проходите, — говорит Надя, когда Нонна нас наконец выпускает.

— Я сделаю чай, — кивает отец.

— Да некогда мне, на минуту забежала! Увидела вчера, как вы в машине сидите, стояла, смотрела, не могла понять — вы или не вы. Глаза-то не те уже! Так и не поняла. А сегодня думаю: схожу посмотрю. Сами-то не зашли бы к соседке, да?

Обмениваемся с Надей виноватыми взглядами, лихорадочно подбирая оправдания, но тут нас выручает прибежавшая на шум Еся.

— Мать моя! — восхищается Нонна, грузно оседая на корточки и шаря по карманам. — Это чья? Не говорите, сама угадаю — Надькина! Глазищи ее и волосы такие же. Иди ко мне, родненькая, как тебя зовут?

— Ну ничего себе! А знаешь, что осень раньше есенью называли? Ты у нас, получается, осенняя девка будешь!

Нонна выуживает на свет соломенную куколку с рябиновыми бусинами вместо глаз и косичкой, сплетенной из желтых шелковых лент. Ситцевое платьице разрисовано разноцветной акварелью.

— Держи, моя хорошая, гостинец тебе от тетки Нонны. Как знала, что есть тут кому подарить. Береги ее, и она тебя тоже беречь будет, поняла? Везде с собой носи!

Еся сжимает куклу пальцами, в глазах плещется восхищение. Ревниво хмыкаю — мою куклу она в тот же вечер закинула под кровать.

— Ты-то, Костик, когда деток настругаешь? — спрашивает Нонна, выпрямляясь. — Пора уже, а то по старости с младенчиками тетешкаться ой как тяжко!

Стараюсь выглядеть максимально беззаботно:

— Всему свое время.

— Как хорошо сказал-то! — игриво щурится. — Как точно! Ладно, дорогие, пойду уже, у меня там конь не валялся. Вы заходите, заходите, я вас чаем напою, повспоминаем былое!

Во сне я хожу вокруг дома, по колено утопая в снегу. В окнах мельтешат тени — узнаю в них Надю и себя такими, какими были в детстве. Тени отца и матери гораздо больше и чернее, нависают над нашими непроглядным полотном. Медленно, будто продираясь сквозь желе, я подхожу ближе, чтобы заглянуть внутрь.

Образы мельтешат и путаются — вот папа тащит меня за волосы под умывальник, чтобы натыкать носом в не вынесенный мусор. Вот мама хлещет Надю по лицу крапивным веником за пролитую на скатерть подливу. Тени бесконечно сливаются и распадаются, складываясь в новые и новые сцены. Извивающийся отцовский ремень с большой бляшкой, рассыпанный горох в углу. Запертая в шкафу Надя. Я, выставленный босиком на мороз.

Отворачиваюсь. Из окон соседских домов наблюдают черные силуэты с горящими алыми глазами. Внимательные, любопытные, жадные. Острые пальцы царапают стекла, влажные рты размыкаются, готовые откусить кусок побольше. Стоит сделать лишь шаг, и все они окажутся рядом. Стоит только моргнуть, и спасения не будет.

Судорожно вдохнув, я резко сажусь на диване. Сердце норовит выскочить из горла, ноги сковала ватная слабость. В гостиной темно, только окна пропускают желтоватый свет далекого фонаря. Снег кончился, сквозь занавески можно различить колкие звезды и красноватую дугу луны. Угловатые очертания мебели едва угадываются, взгляд спотыкается о них, мешая сосредоточиться.

Провожу ладонью по лицу, стряхивая остатки сна, и вздрагиваю — в дверном проеме застыла маленькая тень. Рука машинально ныряет под подушку за телефоном, пальцы стучат по экрану, запуская фонарик.

Есения щурится от ударившего в лицо луча. Мелькают синие рыбки на белой пижаме, ручка бережно прижимает к груди соломенную куклу. Глаза-ягоды пылают оранжевым.

— Есь, ты что? Ночь же, спать надо!

Она недолго молчит, растерянно шевеля губами, а потом шепчет:

— Дядь Кость, я хочу умереть.

Ночь сразу делается темнее, смыкаясь вокруг космическим вакуумом. Как будто в целом мире не осталось ничего, кроме нас с Есенией, замерших в зыбком свете фонарика. Так проходит долгая минута, а потом я хриплю:

— Нельзя такое говорить, Есь. Что стряслось?

На секунду оглянувшись в сторону лестницы, она отвечает:

— Они сделают так, что из-за меня случится очень плохое. И всем будет плохо. А если меня не будет, то никому не будет плохо, правда?

— В каком смысле? Ты про что? Кто это сказал?

Наверху скрипит дверь, сонный Надин голос негромко зовет:

Помедлив, Есения ускользает. Стучат по ступеням пятки, слышится облегченное бормотание Нади. Снова дверной скрип, затем тишина.

— Тебе не приснилось? — тревожится Надя. — Ты вечером пил?

Утренний свет заливает кухню, дробясь в стеклянных кружках и отражаясь от полированных кастрюль. Меланхолично ковыряя вилкой кусок холодца, качаю головой:

— Я же не совсем дурак. Отличаю еще, что снится, а что по-настоящему.

Надя прихлебывает чай, тяжело хмуря брови.

— Еська немножко странная эти дни, конечно, но такого еще не было, — говорит.

— В каком смысле странная?

— Ну, грустная, задумчивая какая-то. Глупости говорила, но не настолько, конечно. Мол, бабушка про нее с кем-то разговаривает. Все ходит к ней под дверь, подслушивает. Я думала, воображение просто. У детей же всегда так — весь мир вокруг них вертеться должен, типа все только про них говорят и думают. Я не придавала этому значения.

— Там же телевизор, — тяну. — Думаешь, она из телевизора что-то такое услышала?

— Понятия не имею. Но если узнаю, что эта тварь Еське там нашептывает из-за двери, всю рожу расцарапаю. Мало им нас было, — Надя делает очередной глоток, прикусывая от злобы кружку. — Может, для того и пригласили?

Откладываю вилку. Нет ни аппетита, ни настроения.

— Мы долго тут еще будем? — спрашиваю. — Сроки визита вроде же не обсуждались?

— Да давай завтра свалим, — тут же решает Надя. — И так нормально погостили, некоторые вон к своим предкам вообще на пару часов приезжают. Наши и этого не заслужили. Все равно зоопарк какой-то: один ходит как неприкаянный, даже о делах поспрашивать не хочет, а другая вообще носу не показывает.

На душе мгновенно делается легче и светлее, словно опал занавес, впуская внутрь жаркое солнце.

— Сегодня еще потерпим, — продолжает Надя. — Попробуем на разговоры развести, помощь по дому предложим. В общем, сделаем все, что в наших силах, чтоб в случае чего к нам никаких претензий. А завтра с утра пораньше в машину и алависто. Или оливьедерчи, как там правильно.

Ответить не успеваю — в кухню захрамывает отец, и она тут же расцветает:

— Доброе утро! Чайник как раз недавно вскипел, налить?

Едва он опускается на стул, раздается стук в дверь, и мы переглядываемся.

— Часто у вас гости так рано? — спрашиваю.

— Нет, нахрен бы таких гостей. Притащил же кого-то леший, — бурчит папа, пытаясь подняться.

— Сиди, я открою, — говорю. — Вы тут с Надькой пообщайтесь пока.

Прежде чем выйти, бросаю на нее красноречивый взгляд.

На пороге тетя Нонна, стягивает меховую шапку и безуспешно пытается пригладить седые патлы.

— Не спится же вам, — улыбаюсь. — Проходите, у нас как раз завтрак.

— Нет-нет, родной, — отмахивается она, деловито стряхивая валенки. — Вы там сидите, вообще не волнуйтесь, меня тут нет как будто. Мамку вашу проведаю и назад. Минуточка — и нет меня.

— Она болеет, к ней нельзя заходить.

— А я заходить и не буду, через дверь все скажу, — подмигивает Нонна и с неожиданной ловкостью юркает по лестнице вверх.

Оглядываюсь в сторону кухни — слышно нескончаемый Надин щебет и шкварчание картошки в сковороде. Пахнет заваренными травами, горячим подсолнечным маслом.

Приподнимаюсь на цыпочках, заглядывая на второй этаж. Нонна сгорбилась у двери родительской спальни и бормочет в замочную скважину. Еще раз оглядываюсь на кухню и подхожу к лестнице, изо всех сил напрягая слух.

Нонна говорит сбивчиво, то переходя на шепот, то взволнованно повышая голос, поэтому различить удается только обрывки:

— Седьмые сутки… Михална опять померла… Танька Люськина согласилась… проведем во вторник… волнуются… больше сил… слухи… вернулась Аза… какая-то малолетка в ее доме… пыталась… приворот… воспользовалась этим… мешать нам… когда проснется Плакальщица… еще слишком слабые… надо больше сил… луна была красная — значит, можно начинать.

Заметив, что Нонна выпрямляется, я торопливо отступаю в кухню, от растерянности ничего перед собой не видя. В висках бьется кровь, оглушая и дезориентируя.

— Кто там? — спрашивает Надя.

— Т-тетя Нонна, — говорю. — Маму навестить пришла.

Надя с удивлением разевает рот, а отец кивает, спокойно доедая мой холодец. Странное ощущение неуюта заполняет душу до краев. В этом доме и раньше было плохо, а теперь будто вовсе разыгрался пожар. Бежать, прятаться, спасаться.

— Я пошла! — доносится из прихожей. — Приятного аппетита, родные!

(продолжение в комментариях)

Кровь из розеток⁠ ⁠

По мотивам новости в СМИ, но почти не основано на реальных событиях

Петя проснулся раньше всех. В мертвой тишине, когда последние залпы фейерверков утихли, а шумные соседи наконец-то угомонились. Умывшись, забыв про ненавистную чистку зубов, мальчишка поскакал к холодильнику. Там его ждали многочисленные салаты, картошка и курочка. На верхней полке, завернутые в пленку, сурово оглядывали кухонный интерьер мясные рулеты и нарезки по типу ветчина-сыр. Они интересовали Петю меньше всего: зачем вставать на табуретку и тянуться туда, если есть его любимый крабовый салат и остались еще две бутылки детского шампанского?

Запасшись деликатесами, паренек на цыпочках проскочил в свою комнату, где, расставив все на журнальном столике, включил ноутбук. Из динамиков раздались заставка известного мультика. Спохватившись, мальчишка подключил наушники и прислушался: похоже, родители еще спят, пронесло. Развалившись на полу, Петя ложками ел салат, а шампанское пил, жадно присасываясь к горлу, как делал в новогоднюю ночь их сосед дядя Женя.

Тихо крякнув и картинно поморщившись, паренек улыбнулся: ему нравилось утро первого января.

Мальчишка проснулся от суеты. Еще не видимая, она проникала в его комнату звуками быстрых шагов, какими-то копошениями и приглушенными голосами.

Сначала Петя испугался, что родители хватились салата, остатки которого к вечеру успели заветриться. Но вскоре мальчишка понял, что взрослых всполошило другое.

— Лине звони, по-любому очухалась, — услышал Петя взволнованный голос отца.

— Написала ей, едет! — раздраженно ответила мать, — машину прогрел?

— Да, — откликнулся отец, открывая петину дверь.

Увидев следы недавнего пиршества, Виталий Андреевич нахмурился и, преодолев комнату в два шага, открыл окно на проветривание.

— Бабушка заболела, мы сейчас к ней, хорошо, боец? Продержишься до прихода подмоги?

Петя молча кивнул. Похоже, все настолько серьезно, что без его самоотверженности и мужества просто не обойтись. В комнату, гонимые прохладным ветерком, влетели снежинки. Несколькими часами позже город утонет в циклоне, но Петька и, тем более его родители, об этом знать не могли.

Мальчишка с замиранием сердца провожал взглядом семейный универсал. Родной двор, изуродованный следами вчерашних салютов, неспеша залечивал раны. Чернота скрывалась под белыми простынями, а ветер разгонял кучи мелкого мусора. Хлам покрупнее скрыли ранние сумерки.

Автобуса не было больше часа. Начиналась метель, редкие первоянварские зомби, поняв, что общественного транспорта не дождаться, вызывали такси. Лина поежилась и закурила. Руки покраснели, задрожали от холода.

Вызвать вездесущий Яндекс? В принципе. нет. Повышенный спрос заставит отвалить за поездку кучу бабла, что для голодного студента — критично. На эти деньги в общаге можно накрыть шикарный рождественский стол.

Аккуратно потушив окурок о переполненную урну, девушка призадумалась. Конечно, с братом ничего не случится, как-никак десять лет. Но отказаться от вкуснейшей домашней еды она не могла. Желудок предательски ныл. Еще раз оглядев опустевшую остановку, Лина развернулась и потопала к общежитию. Уж Дима-то выручит, подвезет, если успел протрезветь и не приступил к опохмелу.

Петя не знал, чем заняться. Конечно, на ноуте достаточно игр, а фильмотека известного сайта не даст заскучать, но на сердце стало тревожно; настроение, такое хорошее утром, пропало. Уныло ковыряя салат, мальчишка не сразу услышал журчание. Осмотрев батарею, Петя не обнаружил протечек. Затем, встрепенувшись, мальчишка рванул в ванную, затем дальше по коридору — на кухню. Странно: все сухо. Озадаченно жуя огурец, мальчишка снова плюхнулся на диван. В этом месте журчание слышалось лучше, создалось ощущение, будто источник звука находится на расстоянии вытянутой руки.

— Какого черта?! - подражая герою видеоигр, мальчишка рывком вскочил на ноги и тут же залетел назад, на диван. Ноги коснулись чего-то вязкого и холодного, не похожего на воду. Затаив дыхание, Петя посмотрел на носки: некогда белые, теперь они покраснели от крови.

Дима очухался на удивление быстро, будто не пил. Веня, его сосед-ботаник, с тяжелым вздохом опустил ведро с холодной водой на пол. Похоже, месть за давнюю шутку друга снова откладывалась.

— Вставай, кто бабки рубить хотел, кто клялся, что весь вечер и ночь на Яндексе будет по повышенным кэфам катать?!

Лина залезла под одеяло, от чего парень моментально сбросил на пол и девушку, и остатки новогоднего сна.

— Дура! Холодная же!

— Так подвези и согрей! — рассмеялась одногруппница юноши, — сам оденешься или помочь?

— Ну тебя. Прогревай, — Дима зашарил по тумбочке. Найдя ключи, он швырнул их Лине, успевшей пересесть за стол, к кружке горячего шоколада.

— Есть, шеф! О, как понимаю, ты рад меня видеть, — улыбнулась девушка, наблюдая, как Дима натягивает штаны.

Эта лужа определенно походила на кровь. Петя принюхался. Ничего. Интересно, чем должна пахнуть кровь и почему она бежит из розетки заместо тока?

А если там — Гном? Тот, который Лина пугала его прошлой зимой? Вдруг ему плохо, он ранен и нуждается в помощи?

— Эй! — чувствуя неловкость, мальчишка заговорил прямо в перепачканную кровью розетку.

— Там есть кто-нибудь?

В стене раздался протяжный и хрипловатый стон.

Петя, набравшись смелости, схватил со стола ножницы и, покрепче сжав их в дрожащей руке, вернулся к розетке.

— Гном, это ты? Что с тобой?

— Кх.. П-п-п. - раздалось из розетки, затем речь сменилась утробным бульканьем.

— Я. я не понимаю тебя! — прокричал испуганный мальчик. Ему было страшно и обидно от того, что он не в силах помочь. И еще страшнее от того, что жуткая пугалка из детства оказалась реальной, а не выдуманной больным воображением Лины.

— П. е-е-е-етя, - злобно, будто с рыком, прокричал Гном. В стене что-то стукнуло или упало, будто тамошний житель собрался. вырваться на свободу?!

Мальчишка, обезумев от страха, выбежал в коридор. Теряя тапки, он со всех сил рванул дверь, но та не открылась. Из комнаты раздались странные звуки, будто гном увеличивался в размерах и танцевал жуткий, зловещий танец. Волны вибрации прошли по полу, дойдя до лужи, на этот раз оставленной Петей. Через пару мгновений, показавшихся ребенку годом, все стихло.

Справившись с паникой, мальчишка все еще трясущимися руками несколько раз провернул замок и выскользнул в спасительный полумрак.

— Да-а ладно. Опять?! — воскликнула Лина, увидев очередной экипаж ДПС.

— Не бойся, не тормознут, два раза молния в одно и то же место не попадает, — ухмыльнулся Димон, почесывая щетину.

И действительно, на этот раз им повезло. Впрочем, и до этого — тоже. Уставший летеха не учуял остатков перегара и пожелав доброго утра, пошатался к служебной машине. Через несколько поворотов старый седан выехал на финишную прямую: до родительского дома оставалось не более километра.

— А че, брат твой один не может посидеть? Еды не оставили, что ли?

— Оставили. Да кто их поймет, еще неделю назад сказали, что до бабки поедут, могли бы все ему объяснить. Я ж в его годы. да вообще с ним сидела — и ничего! — девушка обиженно закурила.

— Брательник не спалит? — Дима покосился на одногруппницу.

— Спалит — получит, не спалит — и ладно, — прозвучал безразличный ответ.

— А родители точно уехали? Они сегодня звонили тебе?

Дима заприметил знакомый универсал. Поначалу Виталий Андреевич подвозил Лину до универа, пока хитрая девушка не заполучила место в общаге.

— Не. а, стой, номера наши! — ничего не понимающая девушка потянулась за телефоном и закурила вторую. Уже пришло осознание: что-то не так.

Оба абонента не отвечали. Нахмурившись, Лина выскочила на улицу, на ходу доставая ключи. Дима поспешил за подругой, не забыв достать из бардачка приобретенный накануне травмат.

Едва открыв подъездную дверь, девушка лицом к лицу столкнулась с перепуганным братом.

— Ключи, дай ключи! — поняв, что лучше действовать самому, Дима выхватил из дрожащей руки подруги связку и помчался наверх.

— Пятый этаж, левая дверь! — донеслось ему вслед.

Предчувствия не обманули студента. Увидев открытую дверь, Дима покрепче сжал пистолет. Пройдя в коридор, парень принюхался. После холодного воздуха нюх было не обмануть: пахло кровью. Словно в боевике, юноша врывался в помещения, выставив перед собой ПМ, словно защитную стену.

Ванная — чисто, туалет — тоже, на кухне — никого, но подозрительно прибрано, так не бывает, тем более, первого января. Словно кто-то замёл следы.

Попав в комнату Пети, парень остолбенел. Прямо из розетки на пол вытекали ручейки крови. Рванув в соседнюю комнату, Дима едва сдержал порыв рвоты. Виталий Андреевич нашёлся на кровати. Переломанные руки лежали на впавшей груди, изуродованное лицо смотрело в потолок уцелевшим и мутным глазом. Евгения Александровна нашлась у стены. Она полусидела-полулежала, упершись головой в стену. Так сначала показалось Дмитрию. Подойдя ближе, парень заковыристо выругался. Остатки головы, буквально вдавленные в розетку, больше походили на костный бульон. Едва не поскользнувшись в луже крови, парень, пошатываясь, отошел к противоположной стене. Затем опустошил свой желудок: последнее увиденное на всю жизнь осталось в памяти парня. Труп Евгении Александровны несколько раз дёрнул рукой, откуда торчали осколки кости. Теперь в этой квартире все, кроме него, были совершенно мертвы.

Дмитрий с трудом закрыл дверь. Лина хотела было проскочить в квартиру, но что-то во взгляде парня остановило её. Дима присел на колено и посмотрел в испуганные глаза ребёнка.

— Ты что-нибудь видел?

— Гном! Там…в розетке! Там гном! Он злой и кашляет кровью!

— А ночью? Что было? Был гном?

— Ты о ч…— Дима жестом прервал подругу.

— Мама и папа с дядей Женей пили в комнате. А меня очень рано отправили спать! Шумели долго, а за окном салютов было так много!

— Да! И утром! А потом взял салата, шампанского…детского, это как лимонад, — тараторил Петя, — поел и заснул. А потом мама с папой к бабе Томе уехали, а потом этот Гном…

“Приснилось. Повезло, что приснилось. Уехали, значит, чёрт, удачно парень поспал” — облегченно подумал Дима. Он завидовал крепкому и спутанному сну пацана. Пожалуй, так даже лучше: Петя не видел той жести, что приключилась с родителями.

— Хорошо. А покажешь, где дядя Женя живёт? — спросил парень, пока Лина, начавшая о чём-то догадываться, вызывала полицию.

3 января, новостной портал города

По версии следствия, 1 января 2022 года в *** во время празднования Нового года произошел конфликт между гостями, употреблявшими алкогольные напитки. Во время ссоры мужчина нанес семейной паре 42 и 39 лет ранения, от которых они скончались. Предположительно убийца воспользовался молотком и кувалдой.

Стоит добавить, что у погибших остался несовершеннолетний ребёнок.

Кстати, Пикабу разрешил мне оставлять реквизиты для донатов:

Яндекс (уже Ю-мани) 410019082077008

Сбербанк: 4274 3200 7677 7633

Зверское нападение (нет)⁠ ⁠

Исполнители желаний⁠ ⁠

Что может быть лучше бокала виски, когда за окном зимний вечер и тьма, а в квартире никого кроме тебя и Джонни Уокера? Элитный жилой комплекс, прекрасный вид на огни большого города, никто не парит мозг, не действует на нервы, конкурент повержен и впереди новая должность и новые возможности. Ведь это так великолепно - налить янтарной жидкости, положить лёд, откинуться на спинку кресла и насладиться вкусом напитка двадцатипятилетней выдержки. Вкусом победы.

В последний год Виктору пришлось непросто, сначала развод с этой дурой, племянницей финансового директора, затем обструкция со стороны коллег, пляшущих на задних лапках перед руководством, выговор в трудовую, было тяжело однако он справился. Где надо, оборонил лишнее слово, куда нужно, занёс, а кому-то и папочку с компроматом на стол положил. Не зря, ох не зря, Виктор собирал порочащие начальство факты! Благодаря им, теперь уже он новый финансовый директор, а старый отправился на биржу труда, как и некоторые его излишне рьяные подхалимы. Осталось лишь дождаться первых рабочих дней января.

Однако не нужно спешить, ведь впереди Новый Год! Сдобренный успехами, это будет по настоящему волшебный праздник. Надо не забыть поздравить с ним генерального, к счастью достойный подарок к смене дат готов. Виктор перевёл взгляд на полку напротив, где в керамическом кашпо находился чудесный бонсай из сакуры, привезённый прямиком из Японии. Гендир являлся страстным коллекционером мини-деревьев, только в его рабочем кабинете их стояло с полдюжины, однако такого экземпляра у него точно не было. Несмотря на не самое подходящее время, замысловато изогнутая вишня цвела и благоухала.

Нежная трель дверного звонка прервала цепь приятных размышлений. Кто бы это мог быть? Посторонних можно не ждать, на них есть консьерж и служба охраны, если не являешься жильцом комплекса, то просто так сюда не попадёшь. Может быть кто-то из соседей решил заглянуть на огонёк? Хорошо бы та певичка из квартиры напротив, молодая и аппетитная обладательница чарующего контральто, давно уже пора подбить к ней клинья.

Виктор поднялся из кресла, прошёл в прихожую и, даже не заглядывая в глазок, открыл входную дверь. Финансиста ожидал сюрприз, у порога стояли Дед Мороз со Снегурочкой, не настоящие, понятно, а такие которые устраивают праздники малышам - аниматоры в костюмах с большим мешком.

- Чем обязан? - вскинул брови новоиспечённый директор. - Ошиблись номером? Детей у меня нет.

Дед Мороз глянул на напарницу, та быстро кивнула и произнесла одно слово:

Аниматор сделал шаг и резко толкнул Виктора. Хозяин квартиры отлетел назад, споткнулся и упал. Вслед за ряженым в прихожую скользнула Снегурочка, захлопнула дверь и заперла её на замок. Дед Мороз тем временем извлек наручники и приблизился к поднимающемуся финансисту.

- Лучше не дёргайся, иначе будет больно!

Недалёкий ублюдок не знал, что Виктор с детства занимался боксом. К удивлению директора, от первого удара аниматор профессионально ушёл, а вот второй угодил прямо в челюсть. Ряженый отшатнулся, тряхнул головой и пошёл в клинч, он был крупнее и сильнее Виктора, но менее техничен. Спустя четверть минуты топтания по паркету, финансисту удалось повалить противника на пол и оказаться сверху. Он занёс руку, намереваясь отправить врага в нокаут, но внезапно о его голову разбилось кашпо с вишней, комья земли и осколки керамики разлетелись по залу.

Сознание возвращалось медленно, сначала пришли голоса. Мрачный мужской:

- Надеюсь ты его не убила? Помнишь правило? Они должны всё понимать!

Злой женский в ответ:

- Откуда я знаю? Я всего лишь клофелинщица, опыта ударов по голове у меня нет, маньяк-убийца у нас ты!

- Замолчи, дура! На тебе мертвецов не сильно меньше моего.

- Не ори на меня! Хоть спасибо бы сказал, что спасла! Лучше взгляни на клиента, он очнулся. Начинай делать дело!

Приближающиеся шаги, Виктору наконец удалось сфокусировать взгляд и увидеть как над ним склонился Дед Мороз. Совсем близко, да не дотянуться, руки сцеплены в наручники за спиной, ноги связаны, не побрыкаешься. Остаётся последнее:

- Что вам нужно? Отпустите меня, я готов заплатить, любые деньги, нал или безнал, выбирайте сами. Я забуду про вас, только отпустите. Уладим что угодно, клянусь!

- Ишь как птичка-то распелась! - осклабился маньяк, теперь в этом не оставалось сомнений, только маньяк мог так улыбаться. - Не нужны нам твои богатства не бойся, мы по другому поводу, - он подтянул к себе мешок и принялся в нём копаться, выкладывая щипцы, скальпель, молоток, хирургический зажим, антикварного вида пилу для ампутаций, набор мешков для мусора, что-то ещё.

У Виктора от вида хищно блестящих инструментов сердце ушло в пятки и он взвыл:

- Если вы от Миланы или Олега Анатольевича, я готов признать свою ошибку, позвоните им, прошу! Я извинюсь и компенсирую им всё! Слышите, всё!!

- Слышу я, слышу, не кричи. Ты почти угадал, мы от Олега. Где-же оно, хоть всё доставай, а, вот! - Дед Мороз извлёк небольшую связку писем и ловко перерезал веревочку скальпелем.

- Я всё верну и отыграю назад! - представив, как его сейчас станут пытать, Виктор едва не разрыдался. - Передайте Олегу Анатольевичу, что всё будет в порядке, место останется за ним. Я прилюдно сознаюсь, что оговорил его, что порочащие его документы подлог и неправда. Сегодня же напишу заявление на увольнение, прямо при вас!

- Ты неправильно понял, мы не от этого Олега, а от другого, - аниматор произносил слова с наставительной интонацией, словно общался с маленьким ребёнком. - Мы от Олега Викторовича.

- Что? Это ошибка! Я не знаю никакого Олега Викторовича! Отпустите меня, вы ошиблись!

- Не знаешь? - перешагнула через хозяина квартиры Снегурочка и присела рядом. - Правда не знаешь? Удивительно! А ведь это твой сын.

- Ка-ка-какой сын? - Виктор от волнения начал заикаться. - Это На-Наташкин что-ли? Мы же развелись шесть лет назад!

- Развелись, только сын тебя не забыл, - Дед Мороз развернул первое письмо и принялся читать:

- Дорогой, Дедушка Мороз, подари мне набор солдатиков как в телевизоре и сделай, чтобы папа был с нами. Если можно что-нибудь одно, пусть лучше с нами будет папа, а солдатиков оставь себе, - аниматор перевернул листок и показал финансисту. - Смотри сам.

На бумаге кривым детским почерком со множеством ошибок и исправлений было выведено именно то, что и озвучено. Виктор сглотнул, его била нервная дрожь. Какой-то дикий сюрреализм, подумал он, кошмар от которого надо очнуться. Директор зажмурил и открыл глаза, но ничего не изменилось, ряженые никуда не делись, по прежнему находились рядом и с холодным безразличием разглядывали его.

- Второе письмо, - аниматор достал листок и зачитал: - Дедушка Мороз, я весь год себя хорошо вёл и хочу радиоуправляемую машинку, такую же как у Серёжи. Ещё я хочу, чтобы папа вернулся и был с нами. Пожалуйста, верни моего папу, - он сложил бумажку обратно. - Такое в каждом из пяти писем. Каждый год Олег просил Деда Мороза, чтобы папа снова был с ним.

- Что вы от меня хотите? Чтобы я вернулся к Наташке и сыну? Я готов, только отпустите меня! - Виктор стиснул зубы, но потом всё-же не выдержал и расплакался.

- Вот и договорились, приятно иметь дело с умными людьми! - подбросив и ловко поймав скальпель, маньяк поднёс его к горлу хозяина квартиры.

- Что вы делаете, я же сказал, что готов! Уберите это от меня! Я же согласился! Я готов снова быть с ними!! - Виктор впал в истерику, задергался и извиваясь пополз прочь от бритвенно острого лезвия.

Откуда то сбоку прозвучал голос Снегурочки:

- Наталья с сыном погибли в этом году в автомобильной катастрофе. Ты не был на похоронах и вообще про это не знал, правда? Вот так ты интересовался собственным сыном.

- Пора присоединиться к семье! - с плохо скрываемой радостью произнёс Дед Мороз и полоснул финансиста по ярёмной вене.

- Не забудь про условия, всё должно походить на сатанинский ритуал.

- Да помню я, помню! - придерживая одной рукой голову мертвеца, Дед Мороз принялся старательно вырезать у него на лбу скальпелем пентаграмму. - Приберись пока тут. Земли вон набросано сколько, горшок этот разбитый и кровь ещё подотри, хороший круг не получится иначе, набрызгало аж до стены.

Тяжело вздохнув, Снегурочка принялась за уборку, ничего не поделаешь, у каждого своя работа.

Завершив с резными промыслами, маньяк отложил скальпель, порылся в мешке и достал оттуда мешочек молотого мела, пять плошек и свечей. Обойдя труп, аккуратно и осторожно рассыпал мел, так, чтобы получился ровный белый круг с телом в центре, расставил через равные промежутки плошки и поджёг в них свечи. К концу оформления художественной композиции, Снегурочка как раз завершила уборку, последним делом забросив остатки маленького деревца в мусорный мешок.

- Нарисовать бы где-нибудь кровью "Ave Satanas", - Дед Мороз почесал нос, а потом махнул рукой. - И так сойдет за ритуал, устал я что-то.

Псевдоаниматоры уселись на большой диван в зале перевести дух и на пару минут установилась мёртвая тишина. Синхронный звук входящих смс на телефоны заставил вздрогнуть обоих.

- Опять незнакомый номер, - угрюмо отметил мужчина. - Каждый раз новый. Будь он неладен, как он узнает, что мы завершили?!

Сообщение было таким же как и всегда:

"Хорошая работа. Я вами доволен. Крампус."

Далее следовал линк на пост на форуме, где содержались новые инструкции. Линк и форум раз от раза менялись, как и номера телефонов.

- Кто будет смотреть? - женщина вымученно посмотрела на мужчину. - Можно не я? Я боюсь, меня трясёт от этих сообщений.

- С чего бы? Фотографическая память из нас двоих у тебя, тебе и расхлёбывать. Давай, не дрейфь, не в первый раз! - Дед Мороз никогда бы не признался, что его самого колотит от страха читать послания Крампуса. Очень своеобразными они были, слишком образными, яркими, пугающими и безумными. Нет уж, лучше рисковать здоровьем и получать в челюсть от клиентов, чем погружаться в извивы потусторонней логики.

Снегурочка хмуро взглянула на напарника исподлобья, но подняла свой телефон и прошла по ссылке. Мужчина внимательно наблюдал за женщиной и заметил как кровь отхлынула от её лица, оно исказилось гримасой ужаса и отвращения, а руки начали едва заметно дрожать.

Дочитав до конца, напарница с силой грохнула телефон о паркет и, вскочив с дивана, принялась его топтать.

- Когда это прекратится, господи, когда?!

- Ну-ну-ну, будет тебе! - Дед Мороз поднялся и приобнял её за плечи. - Успокойся, всё уже позади. Всё хорошо. Вот, выпей! - он достал из шубы фляжку с коньяком.

Снегурочка одним движением свернула крышку и сделала три глотка, постепенно приходя в себя.

- В следующий раз я выпью до того, как начну читать ЭТО, - она передала ему фляжку обратно, в её глазах стояли слёзы.

- Хорошо. Так что там у нас, выходной?

Женщина отрицательно мотнула головой.

- Нет, ещё одно дело, которое следует сделать. Потом свободные сутки и последние три дня до Нового Года работаем без перерывов.

- Чёрт, ненавижу канун Нового Года! Никакого продыха, постоянные, нескончаемые проблемы! - мужчина в сердцах ударил себя по бедру кулаком, а затем поднял фляжку и одним залпом вылил в себя остатки из неё. Откашлялся от шибанувшего в нос алкоголя, а потом спросил: - Что ещё за новое дело? Рассказывай!

- Твой коллега, маньяк-педофил на другом конце города. Исполнить надо до утра.

- Эй, полегче! - возмутился Дед Мороз. - Что значит коллега? Я никогда не насиловал и не убивал детей!

- Да, только женщин, - грустно усмехнулась Снегурочка.

- Только проституток и шлюх! - от экспрессивного движения руки вниз, колыхнулся и едва не погас огонёк одной из свечей. - И даже их я не насиловал, просто избавлял мир от мусора и делал его чуточку чище!

- Ну и как, получилось? - саркастически спросила напарница.

- Нет, - признал бывший маньяк. - От вас мир невозможно избавить.

- Тогда собирай своё барахло и пойдём отсюда.

- Хорошо. Пожалуй, я прихвачу с собой это, - мужчина сграбастал наполовину выпитую бутылку Джонни Уокера со стола. - Всё равно у нас коньяк кончился.

Две фигуры молча шли под светом уличных фонарей в направлении мусорки. Морозный воздух пощипывал лицо, снег послушно скрипел под ногами, в пронзительно ясном небе сияла луна, если бы не обстоятельства, этот вечер можно было назвать похожим на сказку.

- Всё же, как у него получается? - спросил Дед Мороз.

- Сюда просто так не пускают, - мужчина кивнул в сторону жилого комплекса. - А мы вошли. Открытая дверь в подъезд, отсутствие консьержа, уверен, нас и на камерах наблюдения нет.

- Тебе не всё равно?

- Хочу понять на кого мы работаем, это и правда новогодний бес или нам дурят голову какие-нибудь спецслужбы?

- Спецслужбы не стали бы так заморачиваться, - Снегурочка подхватила выскальзывающий мусорный мешок и переложила в другую руку. - Письма детей, исполнение их желаний, зачем им это? Надавили бы твоим прошлым и ты с радостью побежал исполнять их волю.

- Не знаю, - пожал плечами мужчина. - Может они боятся, что мы сорвёмся с крючка и сбежим, оттого вся мистика? Чтобы даже не помышляли о шаге в сторону. Насчет писем, я и сам такие могу нарисовать, хоть сотню штук. Откуда ты знаешь, что они не поддельные?

- Оттуда! - женщина отвернулась и замолчала на несколько секунд, а затем продолжила: - У меня не сразу покатилась жизнь под откос. Я знала семью этого, - она показала большим пальцем на жилой комплекс. - Шесть лет назад они развелись. С Виктором мы виделись мимоходом, потому он меня и не вспомнил, а вот с его бывшей женой мы часто общались. Я видела первое письмо маленького Олежки Деду Морозу, держала его в руках и вместе с матерью плакала над ним. Знаешь, это действительно то самое письмо, понятия не имею где Крампус его достал, но оно подлинное, не подделка. Кроме того, вспомни сообщения на форумах, ты же читал их, пусть и реже чем я.

- Да уж, - Дед Мороз посмурнел. - Лучше бы письма были подделкой, - он невольно вспомнил предпоследнее дело, где ребёнок прямо просил, чтобы его отца убили.

Брошенная мать-одиночка, без родственников, кола и двора, отсутствие алиментов, кредиты, нищета, голод, петля и трое детей оказались в детдоме. Старший сын, которому исполнилось одиннадцать лет имел основания полагать из-за кого так получилось и когда воспитатели предложили написать письмо Деду Морозу, не стал стесняться.

- Уж лучше бы это были спецслужбы, - согласилась с напарником Снегурочка и забросила свой мешок в контейнер.

Двое уходили в наступающую ночь, их ждали дела, а в мусорке, где-то в глубине пакета замерзала привезённая из Японии маленькая вишня.

Желание, загаданное три раза⁠ ⁠

Путешествия бывают разные. Кто-то любит экстрим, отправляясь покорять горы или дикие непроходимые места, кому-то нравиться дорога и бескрайнее степи. Многие покоряют синеву океана на комфортабельных лайнерах или парусных кораблях. Есть те, кто любит посещать города и заводить новые знакомства. В наше время существуют даже онлайн путешественники, которые исследуют бескрайние миры компьютерных игр.

Я всегда хотел отправиться в путешествие. Меня привлекала сама идея бесконечного пути и полной свободы. Я хотел увидеть бушующий океан и величественные горы. Согреться у жерла вулкана и переворачивать пингвинов на южном полюсе. Даже пекло пустыни меня манило своими песчаными дюнами и величественными оазисами. Вот только, было одно, но.

Когда мне было пять лет, мы с семьей поехали на море. У отца, на тот момент, была последняя модель отечественного автопрома ВАЗ 2110. Серебристая красавица, только что с конвейера, не была похожа на привычные угловатые, квадратные автомобили, которыми был забит наш маленький городок. Я представлял себя в салоне феррари или ламбаргини, которые видел на фантиках от жвачек, от того, восторга в моих глазах было еще больше.

В первый день путешествия я во все глаза рассматривал проносящиеся пейзажи за окном. Кому-то они могут показаться однообразными, но не для меня. Я представлял себя летящим над макушками деревьев у дороги или бегущим рядом с ними на невероятной скорости, перепрыгивая редкие кустарники. Мое воображение ликовало и рисовало сюрреалистические картины, где я был словно ветер. Даже ночью я старался вглядываться в непроглядную тьму, в попытках увидеть нечто необычное.

На второй день пути я проснулся с сожалением, что не увидел рассвет. Мама обещала разбудить, но сама задремала на переднем сидении. Отцу было не до этого, тот изо всех сил боролся со сном, стараясь преодолеть как можно большее расстояние. За ночь пейзаж немного изменился, стали чаще попадаться поля и неизвестные деревья, мне было интересно все, поэтому я заваливал отца вопросами. Тот изредка отвечал, но в голосе чувствовалось раздражение.

На очередной мой вопрос он не выдержал и повернув на меня красные от недосыпа глаза строго отругал, чтобы я не отвлекал его от дороги. Тогда я впервые испугался. Налитые кровью глаза, от полопавшихся капилляров, смотрели словно мне в душу. Стыдно признаться, но в тот момент я описался, ибо терпел последние два часа, не хотелось останавливать машину. К сожалению, это последнее мое воспоминание того путешествия. Еще долгие годы этот взгляд мне снился по ночам.

Мы попали в аварию. Когда отец отвлекся на меня, он неосознанно вылетел на встречную полосу, где мы столкнулись с грузовиком. В себя я пришел спустя пару недель на больничной койке. Сначала не мог понять где я и что происходит. Хотел было позвать маму, но странная маска не позволила открыть рот. Тогда я снова перепугался, попытался убрать с лица непонятный предмет, но руки предательски не двигались. Попытки встать тоже не увенчались успехом. От бессилия и ужаса я расплакался. Через пару минут ко мне забежали несколько людей в белых халатах, и что-то начали проверять на приборах в комнате.

Родители погибли в этой страшной аварии. Я чудом выжил, но был парализован ниже шеи полностью. Сначала я не понимал своего положения, было странно, что мои руки не двигались, а ноги, на которых я привык стоять, не слушались. Ко мне часто ходили добрые тети и хмурые дяди. Перовые много и долго со мной разговаривали умными словами, половину которых я не понимал, а вторые что-то делали с моим телом и записывали в блокнот.

Спустя полгода меня перевили в другое место. За это время я уже перестал звать маму и сны о красных глазах отца, не так часто меня беспокоили. На новом месте, помимо меня, были еще трое ребят. Двое из них катались на стульях с колесами, а последний лежал неподвижно, видимо он тоже не мог встать.

Ко мне подъехал первым Колька. Парень десяти лет, с ампутированными ногами по пояс. Он тут был самый старый житель. Уже полтора года.

- Привет! –Весело поздоровался мальчишка. – Ты такой же, как Ванёк?

- Я не знаю, — честно сказал я, пытаясь понять, кто такой этот Ванёк.

- Вон лежит в углу. Он шевелиться не может, у него латеральный амиотрофический склероз, – с сумным видом выдал Колька, будто понимал, что сказал.

- Не слушай ты его, — влез второй колясочник, — постоянно наслушается врачей, и кидается умными словами. Я Виктор, а это Николай.

Чем мне сразу понравился Витя, так это серьезным выражением лица и разговорами только по делу. Полная противоположность Кольки. Очки в толстой роговой оправе только придавали вес его словам, он даже казался старше своих девяти лет. Забавная манера поправлять их единственной рукой, пуская блики стеклами, придавала веса каждому слову. Коляска Вити отличалась, он не крутил колеса, а двигал рычагом, у него также не было ног.

До нового года мы неплохо сдружились. Несмотря на то, что Ваня не разговаривал, но он умел мимикой, и движением глаз выражаться намного понятнее того же Кольки. Лучше всего его понимал Витя, будто мог читать мысли.

- Будем писать, письмо деду морозу? – Спросил как-то, Витя.

- Я не умею, — смотря в потолок отозвался на это предложение. – Да и не могу.

- Зато я умею, – серьезно отозвался друг. – Я вам с Ваней напишу.

- А, мне? – Влез тут же Коля.

- Ты сам напишешь! У тебя в два раза больше рук, чем у меня.

Так прошло два года. Не знаю, как бы я выдержал, не будь рядом друзей. Они в прямом смысле стали моей семьей. Несмотря на то, что от прошлой у меня остались бабушки и дедушки, но те почему-то не захотели меня забирать. Врач сказал, что они перечисляют деньги на мое содержание, но на этом все. Я даже не видел их после аварии ни разу.

- Ты третий раз одно и то же желание загадываешь, — скривился Колька.

- Может на этот раз сбудется. – Серьезно ответил Витя, а Ваня по привычке согласно смежил глаза.

- Ага, у нас отрастут ноги, а эти двое вдруг встанут с кровати, – скепсис парня можно было хлебать половником.

- Может и не отрастут, но вдруг кто-то возьмет нас с собой? Мне и надо то всего, снова увидеть дорогу, а лучше конечно море.

- Взрослым на нас наплевать, – посмурнел Николай. Он держал крепкую обиду на всех взрослых, особенно после того, как в пожаре потерял ноги из-за пьющего отца.

Этот новый год прошел так же, как и прошлый. Мы плотно поужинали, дождались двенадцати часов, украденными спичками, в утке сожгли листки с желаниями для деда мороза и завалились спать.

Через пару недель к нам в комнату вошел странный мужчина в сопровождении врача и девушки. Странность заключалась в том, что тот говорил на непонятном языке, а девушка вполголоса переводила врачу. Спустя десять минут, они ушли.

- Японец, — уверено сказал Витя.

- Э, кто? – Вздернул бровь Коля.

- Нация такая есть, Японцы.

- Да знаю я, кто такие японцы. Что ему тут надо было? – Заметно нервничал Николай.

- Не знаю. Он интересовался диагнозами и родственниками.

Еще через месяц, нас оповестили о том, что мы отправляемся в Японию. Тогда я чуть не заплакал от счастья. Вот оно! Мое желание исполнилось, нас возьмут в путешествие! От этой новости, я не мог уснуть несколько дней. Только и говорил о том, что дед мороз услышал меня. Даже новость о том, что возможно меня поднимут с пастели, прошла как-то мимо моего сознания.

В дорогу нас собрали только через три недели. Приехали специальные больничные машины, куда поместили меня и Ваню. А Витю и Колю закатили в черный фургон. Я вертел головой, старясь увидеть, как можно больше. Потолок и стены нашей комнаты мне порядком осточертел, так что смена обстановки меня несказанно радовала. Увы, но в машине не позволили смотреть в окно, так как лежа это сделать было невозможно.

Какого же было мое изумление, когда я увидел самолет! Огромный, как целый дом, он вызывал благоговейный трепет. Я затаил дыхание, рассматривая крылья, турбины и крошечные на их фоне иллюминаторы. Я во что бы то ни стало, должен увидеть землю из них.

В салоне самолет нас разметили далеко друг от друга. Меня и Ваню крепко примотали к ложам и закрепили на специальных ремнях между сидениями каталки. Колю с Витей усадили в кресла, тоже надежно закрепив. К моему огромному сожалению, в окна иллюминаторов я видел только синее небо, было слишком далеко. От обиды я даже расплакался.

Полет был долгий, несколько раз я проваливался в сон. Поговорить с друзами не удавалось, так как я был дальше всех, а кричать в самолете нельзя. Украдкой разглядывая облака, я вспомнил обмолвку врача, что в Японии нам должны были сделать операции, и возможно мы снова сможем ходить. Впервые, за два с половиной года, во мне разгорелась надежда.

Аэропорт встретил нас жаркой погодой и влажным воздухом. Вокруг все говорили на японском, поэтому становилось немного страшно. Люди отличались от тех, что я видел раньше. Раскосые глаза, более темный оттенок кожи, черные волосы и невысокий рост, разительно отлили их от привычных мне людей.

Нас везли еще около часа в машинах в неизвестном направлении, для меня отличия были только в потолке. Тут крыша автомобиля была белой и будто мягкой, а не коричневой и металлической, как в России.

Наша новая комната поражала своим убранством. Тут было столько приборов, телевизоров и проводов, что казалось мы находимся на космической станции, ведь так должны выглядеть космические корабли?

- А, где моя коляска? –Воскликнул Колька, когда его вместе со всеми уложили на кровать и пристегнули руки к поручням.

- Они тебя не понимают, — находясь в том же положении ответил Витя.

- Как думаешь, что они будут делать? – Спросил я, повернувшись к самому умному из нас.

- Операцию. Правда, не понятно зачем мы Колей понадобились. Новые ноги нам не пришьют, наверное.

Дни потекли суматошно. Каждый день нас по очереди выкатывали из комнаты, проводили какие-то процедуры. Я ничего не понимал, зачастую мне очень хотелось спать, а когда не спал, пытался говорить с друзьями, но те вяло реагировали. Даже неугомонный Коля был тише воды и ниже травы. Иногда он тихо плакал, когда думал, что его никто не слышит.

Однажды забрали Витю, а когда привезли, тот крепко спал. Спал он и на следующий день, и через день. Потом забрали Колю и Ваню, но спустя несколько часов вернули, спящих. Мне было очень скучно и страшно. Я будто был в одиночестве несколько дней, но вдруг глаза открыл Ваня.

Сначала мутный взгляд уставился в потолок, а спустя несколько мгновений его глаза все больше и больше расширялись. Он раскрыл рот в немом крике, а по щекам катились слезы.

- Вань? –Позвал я не на шутку испугавшись, но тот будто меня и не слышал. – Ваня? Ваня?! Что с тобой?! Помогите, Ване плохо!

В комнату забежали врачи, что-то кричали на своем языке, одновременно с этим проверяя приборы. Потом один из них вынул шприц и сделал укол. Когда я смог увидеть друга, тот снова спал. Врачи еще какое-то время постояли, а после вышли. Я же затаил дыхание и боялся пошевелиться, что они делают с нами? Почему Ваня так страшно кричал и плакал? Почему Колька и Витька так долго спят?

На следующий день меня увезли. Я тогда подумал, что я усну также, и уже никогда больше не проснусь. Навранное, так было бы лучше. Я устал бояться, я устал ждать. Единственное, о чем я жалел, так о том, что не увидел землю из иллюминатора самолета.

Меня привезли в помещение, где сверху надо мной повесили яркий прожектор, я рядом столпились люди в синих масках и шапочках. Некоторые держали руки на виду, они были в перчатках.

- Я усну? – Спросил я, не заметив, как из уголка глаз покатилась слеза.

Мне не ответили, только один человек, что-то тихо сказал и отвернулся. Я успел лишь заметить мокрый блеск, сквозь стекла очков, а после уснул.

- И зачем ты мне все это рассказываешь? - Прохрипел немолодой японец лежа на операционном столе. Я по привычке поправил роговые очки на переносице.

- Чтобы освежить тебе память, больной ты ублюдок, – криво улыбнулся я, своему «пациенту».

- И это твоя благодарность за все, что я для тебя сделал? Ты хотел путешествовать, так путешествуй! Перед тобой целый мир!

- Скажи это Вите, — поднял я правую руку, — или Коле, — поднял левую. – А, может ты хочешь сказать это Ване?!

На последних словах я разорвал рубашку, обнажая уродливый шрам через всю грудь на месте сердца.

Пятнадцать лет я выслеживал этого вивисектора. Секретная правительственная программа Японии, под руководством маньяка от хирургии, ставила эксперименты по приживлению органов и конечностей на увечных детях со всего мира. Мне повезло, я один из немногих выживших. Пять лет меня резали, разбирали и собирали обратно. Я отчетливо помню родимое пятно на единственной руке Вити, ожог на ладони левой руки Коли и глаза полные ужаса, лежащего напротив меня в операционной молчаливого Вани.

Всё-таки, хоть я и не люблю Японию, но в цветении и сакуры есть что-то завораживающее. Думал я, стоя на холме и наблюдая, как лепестки вишни кружатся в замысловатом танце.

- Правда, ребят? – Спросил в пустоту.

Подхватив сумку, спустился к подножью, предстояло показать друзьям целый мир. Бескрайний океан, снежною пустыню Арктики, дремучие леса тайги и конечно, землю с высоты птичьего полета. Ведь часть их навсегда останется со мной.

Рассказ на ноябрьский конкурс крипистори, от сообщества CreepyStory.

Бабай⁠ ⁠

— Знаете, у Дениса очень богатое воображение. Боюсь, у вас могут возникнуть трудности, — чуть запинаясь и едва ли не розовея лицом от смущения, сказала Наталья Левина.

Для своих лет мамочка выглядела просто великолепно. Коля с трудом удерживался от того, чтобы не мазнуть взглядом по высокому бюсту, гадая про себя, досталось блондинке это богатство от природы или же старик Левин раскошелился на радость себе и своей домохозяйке ради имплантов из силикона. За те несколько минут, что длилось их общение, Николай в уме уже не раз освободил мадам Левину от лишних предметов одежды и изучил все выпуклости и впадины ее сочного зрелого тела.

— Не волнуйтесь, — широко улыбнулся он. — У меня фантазия тоже неплохо развита. Так что мы еще посмотрим, кто кого больше удивит!

— Да-да, конечно… — рассеянно кивнула женщина. — На каком факультете, вы говорили, учитесь?

— На педагогическом, Наташ, на педагогическом, — подсказал глава семейства, коснувшись локтя супруги. — Милая, нам уже пора, самолет вылетает через час. Ступай в машину.

Они стояли на каменистой тропинке перед двухэтажным коттеджем. Солнце заливало золотом аккуратно постриженную лужайку и кусты по периметру, бликовало на стеклах высоких, в человеческий рост, окон первого этажа и на стали, выступившей из под краски детских качелей во дворике. Там сидел шестилетний Дениска, успевший уже попрощаться с родителями и оттого, наверно, немножко грустный. Мальчишка не смотрел в их сторону, а, понурив голову, казалось, считал мелкие камушки на проплешине, протертой под качелями. Коля украдкой следил за ним. Пусть знойная мадам Левина и беспокоилась, удастся ли студенту наладить контакт с ее сыном, он сам на сей счет был совершенно спокоен. Чай, не в первый раз.

Подождав, пока жена устроится на заднем сиденье такси, Петр Сергеич Левин повернулся к Коле:

— Сам понимаешь, Николай. Мать все таки, волнуется, — объяснил он, смущаясь едва ли не сильнее супруги. Если у той от непривычных разговоров на пухлых щеках появлялся румянец, то у Левина, годившегося Наталье в отцы, а Дениске в деды, проступили бурые пятна на висках рядом с кустистыми седыми бровями. — Раньше, когда надо было уезжать по делам, с Деней обычно дочь моего приятеля оставалась. Но теперь девушка вышла замуж, переехала в столицу, сама уж двойню поджидает — и вот… Пришлось решать проблему таким образом.

— Вполне разумно, — кивнул Коля. — Я бы на вашем месте поступил так же.

— Да… Хорошо, что сейчас появились эти студенческие биржи. И вам лишний заработок, учиться легче будет. Ладно, — заспешил Петр Сергеич. — Значит, следи за домом, гараж закрыт наглухо, так что о машине можешь даже и не беспокоиться. В любом случае, все ценное имущество застраховано, так что главное — за Дениской смотри получше! Пацан шебутной, да и возраст у него такой, что на одном месте не сидится. Улавливаешь?

— Шило в попе, — не моргнув, ответил Коля, — как про таких говорят. Гиперактивность.

— Точно-точно! Особенно про шило ты верно подметил. Имей в виду! Ну, а значит, завтра к вечеру — мы уже здесь.

— Я все понял, Петр Сергеич. Не стоит переживать, ночь уж как-нибудь продержусь.

— Молодец! Ну давай тогда, — мужчины пожали руки, после чего Левин побежал к такси.

Напоследок, уже открыв дверцу, он махнул сыну, а потом ободряюще потряс кулаком в воздухе и что-то крикнул Коле.

Водитель как раз заводил мотор, и тот не разобрал слов: то ли «но пасаран!», то ли «так держать!»

Машина, громко шурша шинами по гравию подъездной дорожки, скрылась за поворотом, а он еще чувствовал на себе напряженный взгляд Натальи с заднего сиденья. Ох уж эти мамаши, куриные головы в золотых клетках — и только. Хотя окорочка у нее и правда аппетитные.

Постояв с полминуты на тропинке, Коля обратил внимание на своего подопечного. Во внешности Дениски вроде бы ничего примечательного не было: аккуратно зачесанные набок прямые русые волосы, ясные синие глаза, какие только у детей бывают, а у взрослых с возрастом обычно тускнеют, что и случилось, к примеру, с глазами Левина старшего. В отличие от собственного великовозрастного папаши, паренек вызывал у Коли симпатию.

— Ну что, капитан, давай еще раз знакомиться? Теперь уже по-настоящему, без взрослых. Меня зовут дядя Коля.

— А я Денис. — Ребенок протянул руку, и Коля, аккуратно ее пожимая, ощутил холод в маленькой хрупкой ладошке. Пальчики, впрочем, были сухие, без пота. Мальчишка, судя по всему,

нервничал при встрече с новым человеком куда меньше, чем его родители. Благая наивная юность.

Коля подмигнул ему.

— Покажешь свой корабль, капитан?

— Конечно, старпом! — Дениска засмеялся, довольный.

Его погрязшему в делах отцу или застывшей в развитии, привыкшей к обеспеченной, беззаботной жизни мамочке трудно понять простую истину, что путь к сердцу любого ребенка лежит через игру. Коля же в душе сам был игрок и общий язык с детьми находил моментально.

Они вошли в дом. Коля закрыл массивную входную дверь на оба замка и спрятал доверенную ему связку ключей в карман джинсов. Первым пунктом осмотра оказалась просторная кухня, со вкусом обставленная и напичканная разными техническими диковинками, — маленький храм питания, с поправкой на эпоху развитых технологий.

— Это кухня, — сказал Дениска.

— Э нет! Это будет отличный камбуз для нашего с тобой звездолета, правда?

— Тогда полный вперед — идем дальше…

— Это наш Зал, — мальчик обвел взглядом большую комнату, игравшую роль холла или гостиной. Затем с любопытством глянул на Колю, явно ожидая его комментариев.

— Назовем это место Рекреацией. Здесь отдыхает в пересменках экипаж нашего судна. Что дальше, капитан?

— Дальше по коридору ванная и туалет, а потом спуск в гараж, — Дениска запнулся, отвел глаза. — И еще подвал.

— Боишься подвала? — поинтересовался Коля.

— Нет! У нас там светло и сухо! Ну, если свет включить. А ты что, подвалов боишься?

— Есть немного, — хмыкнул студент. — Понимаешь, капитан, когда я маленьким был, у нас дома в подвале жили крысы.

— Еще бы! Огромные, как коты. Или еноты. А то и с маленького мальчика размером. Такие, знаешь, серые, с глазками пуговицами и длинными лысыми хвостами… А наверху у вас что? — Он показал на деревянную лестницу.

— Спальня родителей, моя и еще комната отца.

— Кабинет, — догадался Коля.

Семья Дениски жила весьма неплохо, Левин старший руководил вполне успешной фирмой, компьютерный бизнес. Собственно, Петр Сергеич и нашел-то Колю через Интернет. На одном из вузовских сайтов работала доска объявлений для студентов, подыскивающих работу на время летних каникул. Удобная штука. К тому же, в отличие от Фейсбука или Вконтакте, здесь никто из работодателей не мог залезть на страницу твоего профиля, чтобы покопаться в фотоальбомах или послушать, какую музыку ты предпочитаешь.

— Играть будем? — Дениска рванул вперед. — Догоняй меня, старпом дядя Коля!

За спиной что-то громко ухнуло, заскрежетало и зазвенело. От неожиданности парень вздрогнул, резко обернулся и рассмеялся: часы! Да такие большие, массивные, с тяжелым маятником. Старинные или под старину сделанные, темного дерева. Как это он их сразу не заметил? Семь. За окном постепенно наползал вечерний сумрак, солнце клонилось к закату, воздушным шариком нависнув над пиками растущих по окраине поселка елей.

— Ну что ж ты? Догоняй! Я индеец, ты — шериф!

Коля с хохотом погнался за мальчишкой, норовя ухватить того руками, но каждый раз в самый последний момент нарочито неловко промахивался. Дениска визжал от восторга и бежал еще быстрее, прыгал по дивану, то и дело нырял под журнальный столик. Пару раз Коля давал мальцу проскользнуть у себя между ног.

— Не поймаешь, бледнолицый, ты слишком косолап! — кричал Дениска из угла.

— Врешь — не уйдешь, краснокожий! — Коля скакнул в его сторону, огромным прыжком преодолевая несколько метров, и растянулся на полу.

Дениска радостно верещал уже с дивана. Студент перевернулся лицом вверх и, заговорщицки подмигнув «краснокожему», одним движением вскочил со спины на ноги.

— Ух ты, здорово! Научи, научи меня так!

— Ха, разбежался! Сразу не получится. Но если будешь меня слушаться, то, может, потом…

— Буду слушаться! Но, может, потом! — заверещал Дениска, сел спрыгнул на край дивана и заболтал ногами в воздухе. — Давай мультяшки смотреть?

— Мультяшки? Давай, почему нет? — Коля подобрал с журнального столика пульт и включил телевизор.

Ведущая городской программы новостей что-то рассказывала об очередной серии убийств в округе, крупным планом показывали фото без вести пропавших. Внутри у Коли похолодело: некоторые из предполагаемых жертв были ровесниками Дениски.

— Блюрэй включи! — отвлек его мальчишка, уже деловито ковырявшийся в тумбочке с дисками.

— Как скажешь, капитан…

Они устроились на диване: Дениска сел «по-турецки», поджав ноги, Коля вытянул свои вперед. На экране два маленьких мышонка с индейскими перьями на головах снимали скальп с придурковатого кота. Малец хихикал, наблюдая все это. Студент проверил телефон: Петр Сергеич должен был позвонить в девять или позже, после того как самолет сядет.

Когда виброзвонок сработал, было уже начало десятого.

— Да, Петр Сергеич. Да, конечно, у нас все в порядке, «Том и Джерри» смотрим.

— Рад за вас, ребятки, — голос в трубке звучал глухо, перебиваемый помехами, и казался немного уставшим. — А мы еще в аэропорту. Рейс задерживают из-за погоды, так что, может, позже и не позвоним, вы там уже спать давно будете. Да еще Наташка тут… нервничает.

— Да сам знаешь, женское. «Материнское сердце» ее изволит беспокоиться из-за сынули…

— Да нормально все с ним! Так ей и передайте. Хотя нет, — Коле пришла в голову мысль получше: — Давайте я ему трубку дам, пусть поболтают. Это-то ее успокоит?

Он отдал телефон мальчику и сделал знак, чтоб тот говорил, а сам пошел на кухню приготовить чего-нибудь на ужин. Поздновато, конечно, но что поделаешь — после всей этой беготни надо подкрепиться.

Наполнил чайник водой из фильтра, включил в розетку, достал из большого трехкамерного холодильника банку с яблочным джемом. За окном совсем стемнело, поднимался ветер. Он присмотрелся: на небе не было звезд, значит, все оно покрыто тучами; погода и правда портилась. Первые мелкие капли дождя падали на стекло. Коля достал из шкафчика стойку с ножами, повыбирал, любуясь блеском отточенных лезвий. Воображение рисовало разные сказочные, приятные картины: дождь, лужайка перед домом, танцы под теплым и яростным летним ливнем, ветер, бьющий в лицо, ласкающей голую кожу…

— Ну что, капитан, доложился мамке? — Когда Коля вернулся с подносом в комнату, телевизор был выключен, Денис валялся на полу и рисовал что-то фломастерами в альбоме. Телефон лежал на диване.

— Ага, я сказал, что ты кушать готовишь, — ответил мальчик, не оглядываясь.

— Все верно сказал! И теперь самое время как раз таки перекусить. — Коля поставил на пол поднос с большой желтой кружкой дымящегося чая и несколькими кусочками белого хлеба с намазанным на них джемом, сам уселся рядом. — А что это ты тут у нас изобразил, маэстро?

На альбомном листе можно было узнать плоское, аляповатое изображение дома и лужайки перед ним. Дом коричневый, лужайка зеленая. Рядом с домиком стояло что-то огромное, в два раза выше самого строения, когтистое, с большими, похожими на блюдца белыми глазами без зрачков.

— Ну-ка, дружок, скажи дяде Коле, что это за бяка?

— Это Бабай, — мальчик робко взглянул на большие часы. — Он приходит в полночь.

Коля облегченно вздохнул.

— Парень, тебе скоро семь лет, а ты еще… — Он усмехнулся, задумавшись на секунду. — В двенадцать, говоришь?

Денис кивнул с мрачным видом.

— Ну подождем сегодня, посмотрим, кто к тебе придет, хе-хе… Ты кушай давай, чай пей.

— Я потом, пока еще аппетит нагуляю.

Порывшись на книжной полке, Коля достал потрепанный томик Чейза и, улегшись на диване, попытался погрузиться в чтение, пока мальчишка ел. Но в голову лезли разные мысли.

Подумать только! Шесть лет, уж скоро в первый класс пойдет, а все еще в Бабая верит! Редкий случай… Даже странный, наверное, удивительный. А ведь кто, в сущности, этот Бабай? Так, пугало для маленьких детей, выдуманное взрослыми. Его и самого в детстве таким бабка пугала, чтобы спать уложить. Говорила: «Если глазки не закроешь, придет к тебе старый Дед Бабай. Слышишь? Тук, тук, тук (рукой бабка, надо думать, стучала по спинке кровати для пущей убедительности, хотя маленький Коля сам этого и не видел) — это он идет, Дед Бабай!» В каждой стране есть такой злой дух, бессмертное чудовище из снов, которое приходит к непослушным, не желающим засыпать, к вредничающим. Где-то Бука, где-то Бугимен, у нас — Бабай. И что же делает этот монстр, когда приходит к своим жертвам? Уж вряд ли что-то, способное сравниться с тем, что творят настоящие чудовища из плоти и крови. А мамаша-то была права — у паренька и правда воображение о-го-го! Весело же к полуночи тут будет…

От нетерпения у Коли начало покалывать внизу живота.

— Эй, капитан, наелся? Пойдем, покажешь свою комнату. — Коля отбросил книгу.

— Да я сам уберу. Потом, — он улыбнулся своим мыслям.

Когда они поднимались наверх, часы, будто отсчитывая их шаги, начали бить одиннадцать. Студент шел чуть сзади, кулаки его сжимались и разжимались.

— Эй, капитан. Боишься своего Бабая?

— О нем нельзя говорить. Получается, будто зовешь. И на него нельзя смотреть, а то он тебя увидит…

— Разумеется… А где он живет? На чердаке? В подвале? У него там тоже своя комната в доме, вроде этой?

Мальчик открыл дверь, включил свет. Внутри все было весьма мило: детские игрушки, трансформеры из пластмассы и мягкие пупсы, разбросаны по полу, маленькая кровать с цветастым одеялом, на стенах плакаты с Халком, Железным Человеком и другими Мстителями, в углу — двустворчатый шкаф. В окне напротив входной двери отражались лица Дениса и возвышающегося у него за спиной Коли.

— Нет, — замер, словно что-то в последнюю секунду почуяв, боясь оглянуться, ребенок. Голос его дрожал: — Он не живет в доме. Он… приходит.

— Вот тут ты прав.

Коля сильно пнул мальца ногой в спину, на кровать, и тут же навалился сверху сам, придушил, оглушил ударами по голове. Несколькими мощными рывками разорвал пододеяльник, одну из получившихся полосок деловито скомкал и запихал, буквально забил через рассеченные, сочащиеся кровью губы в рот своей жертве, другими тряпками связал ей руки и ноги. Остатками ткани привязал тело к кровати, для верности. Запыхавшийся и довольный, встал, осмотрел результаты проделанной работы. Класс! То что надо: мальчик постепенно приходил в себя, что-то мычал жалобно, из под дрожащих век катили крупные слезы. Наверно, ревел, как и все эти сопляки до него. Разве могли они понять, как им повезло, что он их коснулся!

Коля спустился вниз, в зал. Не спеша разделся, аккуратно сложил джинсы, футболку, нижнее белье и носки на диване, туда же определил телефон, подергивающийся от виброзвонка. На экране высвечивался знакомый номер. Э нет, Петр Сергеич, мы уже спи им, не извольте нас беспокоить… Летите, мой дорогой, летите, а мы тут тоже — полетаем. Только без вас…

Так легко. Найти их по Интернету, узнать адрес, достать студенческий, вклеить фотографию… В Самаре было сложнее, а в той деревне под Краснодаром вообще пришлось в итоге вырезать всю семью.

Николай поиграл мышцами, любуясь своим совершенством в высоких стеклах. Вернулся на кухню, по дороге подфутболив желтую детскую кружку с недопитым чаем. Ударившись о стену, та треснула, круглая ручка отлетела в сторону. На ковер потекла коричневатая жидкость вперемешку с кусочками заварки.

Он постоял перед кухонным столом, раскладывая ножи: самый большой тесак оставил напоследок, как и крупные ножницы для резки мяса. В голове его неспешно кружились мысли о маленьком сувенире или, может быть, двух, на память. Наконец, он выбрал нож — не слишком длинный, но острый и достаточно широкий. Глядя в отражение своих глаз на полированной поверхности, вспоминал, как бывало раньше. Как заманил одного в старый вонючий лифт, где поиграл с ним с помощью валявшегося там же куска арматуры. У того была хорошая попка, мягкая и белая. О, как незабываемо красиво смотрелись на этой нежной коже влажные красные разводы… И пусть гаденыш в итоге обгадился, запаха крови и внутренностей это не портило. А одному селянину он разорвал анус серпом, а потом «нарисовал» улыбку от уха до уха. Но ножи — ножи всегда были самым лучшим инструментом.

Кого-то из них искали, да так до сих пор и не нашли. Там, в Самаре, как и здесь, успели поднять шумиху о серии. Но он не любил надолго задерживаться в одном городе, не потому, что боялся быть пойманным, — его просто тянуло в путь, в дорогу, к новым местам, новым мамашам и их детишкам. Даже жаль, что мадам Левина сейчас уже далеко, с ними можно было бы позабавиться на славу и вдвоем. Вырезать Дениске глаза и вставить ей в грудь на место сосков. Заставить его сожрать язык собственной мамки, — как в свое время он поступил с собственными дедом и бабкой. О, Наталья, поверьте, у меня с фантазией все в порядке! Вам такое и не снилось! Никому не снилось. Ну ничего. Когда-нибудь мир узнает… И преклонится.

Внизу у него уже все напряглось, выросло и горело. Он коснулся себя там, сначала рукой, а потом плоской стороной холодного лезвия. Здорово… Хорошо, как никогда. Предвкушение.

Коля порылся в кухонном шкафчике, достал упаковку дешевых свечей. Пейзане, такие пейзане, вроде бы вполне состоятельные люди, а на мелочах экономят… Прихватив свечи, нож и зажигалку, вернулся наверх. Его подопечный совсем уже пришел в себя: распятый на собственной кровати, один из носочков с зайками сполз, обнажив маленькую детскую ступню, глаза широко раскрыты и в них — о Боже, хорошо-то как! — невыразимое удивление и ужас.

— УУУУУ! — взвыл Коля, по-звериному впрыгивая в комнату. — БА-БАЙ ПРИШЕЛ.

— Ну что, капитан, — прошептал он, присев рядом с мальчишкой, — чуть позже мы с тобой снова сыграем в индейцев. Как ты на это смотришь, а? Только на этот раз индейцем буду я, а ты станешь моим бледнолицым пленником. Помнишь мультик? Я — мышонок, а ты — кот, да?

Провел плашмя ножом — той стороной, которая еще хранила тепло Его тела — по щеке малыша. Дениска задергался, замычал что-то через кляп.

— Тш-ш-ш, — Коля легонько хлопнул его рукояткой ножа по носу. — Если не хочешь задохнуться с этой тряпкой в глотке, лучше молчи — и я ее вытащу. Договорились?

Слезы продолжали катиться по лицу мальчишки, но Дениска замолчал и медленно кивнул.

— Умный мальчик… Погоди минутку, мне надо еще кое-что приготовить.

Встал, зажег свечи и укрепил — одну на полу, еще три на подоконнике позади кровати.

Осмотрелся, прикрыл дверь. Залюбовался мрачной игрой света и тени на своем полностью обнаженном, мускулистом теле в отражении.

— Великолепие… — прохрипел он восхищенно. — А они, представляешь, говорили, что я плохой. Не давали играть с крысами и котами… но теперь эти глупые взрослые нам уже не помешают, правда?

Снизу раздался глухой бой часов.

— Вот. Время ОНО! — Он расправил плечи, полной грудью вкушая ужас, вместе с запахом мочи исходящий от маленького ублюдка. Взял нож, склонился над кроватью и вытащил кляп изо рта жертвы.

— Смотри же! Ты, боявшийся ветхих духов и примитивных поверий, смотри! Узри Меня!

Удары часов, казалось, становились все громче, а может, это за окном гремела гроза — так, что стекла дрожали. Он ощущал энергию, которая хлестала, кипела под кожей, в мышцах. Сегодня, сейчас, во веки веков — аминь!

Оседлав мальчишку, Коля возвысился над ним и занес нож для первого удара — нежного и не смертельного. Нет, конечно же, не столь быстро, у них впереди вся ночь. В этот миг Дениска зажмурился.

— Смотри на меня! — заорал сумасшедший.

Мальчик, придавленный его телом, отчаянно замотал головой из стороны в сторону.

— СМОТРИ, СКАЗАЛ, ИЛИ Я ВЫРЕЖУ ТВОИ ГЛЯДЕЛКИ!

— Нет, нет… там БАБАЙ.

Смолкли часы, и сзади раздался тонкий пронзительный скрип — будто створки старого шкафа неожиданно сами собой раскрылись. Огромная тень колыхнулась по стенам и потолку, дрогнуло и разом потухло пламя свечей. Пришла темнота. А вместе с ней пришел запах. Запах сырости и крысиного помета, вонь протухшего мяса… запах подвала. Коля затрясся, и нож выпал из его пальцев, коротко полоснув по запястью.

— Не смотри, не смотри, не смотри! — исступленно визжал мальчишка и бился под ним в эпилептическом припадке.

Но когда огромная старческая ладонь тяжело опустилась на плечо, Николай поднял глаза — и, озаренный на миг вспышкой молнии, увидел в стекле Отражение.

…Темно. Темнота вокруг обступает, клубится особенными оттенками, которые нельзя определить зрением, но можно почувствовать, как неуловимое шевеление воздуха. Обволакивает медленно и неотступно сразу со всех сторон. Огоньки. Разноцветные тусклые огни начинают кружиться повсюду в этой тьме. Точки искорки, мерцающие крысиные глазки. Ты знаешь, кто этот Многоглазый, Коля. Ты боишься его, потому что, когда он спускается сюда, в подвал, становится больно…

Смешок. Тихий, на периферии слуха, как шелест пожелтевшей от времени бумаги, завалившейся за пыльную раму сломанного холодильного ящика, запрятанного в глубину, в самый дальний угол. Где ты всегда прятался раньше от крыс и не только.

И всякий раз напрасно.

Деда, не надо, деда! Я не хочу видеть, не хочу, не хочу!

…Такси затормозило у самых ворот, наехав передними колесами на газон. Наталья выскочила из машины и, сама не своя, рванулась к дому, пока Петр Сергеич расплачивался с водителем и, смущенно краснея, просил прощения за поведение супруги. Хотя ее истерика уже начинала беспокоить и его самого.

Дениска сидел на качелях, не двигаясь. Тусклый утренний свет тонул в тумане, в воздухе пахло прошедшей грозой. Растрепанная мать подбежала, обняла сына, шепча какие-то слова почти в беспамятстве от обрушившегося на нее невиданного и необъяснимого чувства радости и облегчения. Вот и отец подошел. Что Дениска делает во дворе так рано, почему в одном носке? А мальчик молчал.

— Какого хрена? Что тут, черт побери, произошло?

Петр Сергеич оглядел холл: осколки разбитой кружки, перевернутый поднос, мужская одежда на диване, разбросанные по полу диски, грубо разорванные на куски альбомные листы.

— Николай где? — оглянулся он на жену с ребенком.

Дениска, прижавшись к матери, молча указал рукой в сторону лестницы.

Петр Сергеич поднялся. Тишина давила на нервы сильнее, чем ночная гроза давеча. Тени по углам казались живыми.

Дверь в детскую была распахнута. Внутри царил полный кавардак: потеки воска на полу, подоконнике, одеяло клочьями, чья-то кровь на плакате с Дауни-младшим. Мужчина замер, потрясенный. Вдохнул странный и неприятный запах. Эта вонь… откуда она? Петр Сергеич повернулся и осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Проникающий в окна слабый утренний свет упал на скорчившийся там внутри грязный, дрожащий комок плоти, о чем-то тихонько скулящий, плачущий и молящий, пытаясь спрятаться в углу от тени Петра Сергеича. И хихикающий.

— Николай. — Мужчина осторожно протянул руку к этому жалкому созданию, чтобы убрать от лица ладони, которые кто-то выкрасил в ярко алый цвет.

Существо дернулось, испуганно завыло, отмахиваясь от Петра. И он сам отшатнулся, поперхнувшись ужасом и омерзением.

Нет, Коля не прятал лицо от света или тени. Обломанными до основания ногтями он яростно рвал, раздирал себе глазницы.

Багровое болото⁠ ⁠

— Ну все, доехали, — облегченно выдыхает мама, когда дикая зелень за окнами сменяется редкими деревянными домиками.

— А что ты волновалась-то, я же дорогу знаю, сто раз ездил, — хмыкает папа.

Юрка высовывает голову наружу, стараясь ничего не упустить. Ветер ерошит волосы, запахи цветов и сена щекочут ноздри. Машина подпрыгивает на неровной дороге, и перед глазами все дергается, проносясь кадрами диафильма. Заборы — одни аккуратно выкрашенные, другие сгнившие и покосившиеся. Окошки со ставнями, как в сказках. Цветущие сады с яблонями и черемухами. Привязанная коза, меланхолично жующая траву. Электропровода провисают меж накренившихся столбов, крошечный киоск с вывеской «Продукты» почти не различим среди разросшихся кустов.

— Ну как, вспоминаешь? — спрашивает мама, оглядываясь с переднего сиденья.

Юра пожимает плечами. Воспоминания о деревне давно поблекли, осталось только что-то обрывочное — ребята с улицы, соседская желтая машина, куст жимолости в дальнем конце огорода, жестяная бочка с зацветшей водой, куда можно плюхнуться, если жара совсем уж невыносима. То, что проносится теперь за окном, не пробуждает ни ностальгии, ни фейерверка красочных образов, как говорила вчера мама.

— Дедушкин дом вон там, — кивает папа куда-то вперед. — Уж его-то точно узнаешь.

Дедушка вспоминается лучше, чем деревня. Когда он был здоров, то любил подбрасывать Юру на руках и брать с собой на рыбалку, хоть это и казалось ужасно скучным. Куда интереснее было исследовать большой дом и участок с баней и гаражом, где во многие места совать нос строго-настрого запрещалось. О каждом Юркином проступке дедушка тут же откуда-то узнавал и, наклоняясь, вкрадчиво спрашивал с плохо скрываемой улыбкой: «Юра, ты стащил мою зажигалку?», или «Юра, ты помял весь горох?», или «Юра, ты лазил на чердак?». В качестве наказания полагалась долгая щекотка, если, конечно, не получалось убежать и спрятаться в проеме между забором и сараем, куда протиснуться может только ребенок.

Потом дедушка заболел и перестал вставать с постели, лицо у него оплыло и обмякло, а запах в спальне сделался тошнотворно-кисловатым. Папа и папина двоюродная сестра постоянно крутились рядом и запрещали Юре подходить, но он все равно однажды подкрался, пока никто не видел. Дедушка лежал с закрытыми глазами, однако смог понять, что внук рядом. Разомкнулись сухие серые губы, и дедушка спросил глухим голосом: «Юра, ты съел мой желудок?». Прибежавшие папа и тетя кое-как успокоили разревевшегося Юру, а потом увезли домой и больше в деревню не брали. Это было четыре года назад, когда Юре только исполнилось пять.

Прошлой весной папа сообщил, что дедушка отмучился, и начались периодические разговоры про дом. Папа хотел продать, а мама отговаривала, воодушевленная мечтами о даче и огороде. Споры то утихали, то разгорались, да еще папина сестра подливала масло в огонь, когда забегала на чай. Каждый тянул одеяло на себя, отстаивая свою точку зрения. Казалось, соглашение никогда не будет достигнуто, но этим летом вопросы наконец уладились, все звезды сошлись, и родители взяли отпуска на июль, чтобы вплотную заняться дедушкиным домом.

— Мы сейчас опять уедем, но скоро вернемся, ты не переживай, хорошо? — говорит мама в сотый или тысячный раз. — Просто там столько вещей, еще с балкона весь этот хлам. Мы бы тебя взяли, но хотим все заднее сидение загрузить, а если ты поедешь, то придется в третий раз кататься, а это вообще до ночи затянется. Ты же взрослый совсем, неужели не сможешь один побыть на даче несколько часов?

— Смогу, — вздыхает Юра, изображая неуверенность.

Если мама поймет, что такой расклад его только радует, то тут же что-то заподозрит и перешьет все планы. Тогда никак не получится осмотреть кладовку, гараж и другие укромные места, куда раньше не пускали, а следующего шанса придется ждать неизвестно сколько.

— Ну все, на месте, — говорит папа, глуша мотор.

Дом Юра и в самом деле узнает с первого взгляда — сложенный из бревен, выкрашенный коричневой краской, он возвышается над зеленым забором, оглядывая приехавших окнами без занавесок. Раньше палисадник переливался разнообразными цветами как елочная гирлянда, но теперь тут только сорняки и трава по пояс.

— Вот, помогай, — говорит папа, передавая Юре какие-то легкие пакеты.

Двор за оградой выглядит немногим лучше палисадника — деревянный настил почернел и местами прохудился, давая прорасти пушистым одуванчикам. Доски под кроссовками даже не скрипят, а тихо стонут, продавливаясь как резиновые. С замершим сердцем Юрка отмечает, что дверь в гараж, всегда запертая на тяжелый амбарный замок, теперь слегка приоткрыта, и в проем видно стол с кучей инструментов.

Изнутри дом кажется опустевшим и неживым. Нет ни бесчисленных газет на трюмо, ни сушащихся на печке тыквенных семечек, ни бормочущего телевизора в гостиной. С кресла пропал любимый дедушкин плед, в шкафу больше нет толстых книг без картинок. Воздух пахнет пылью и старым тряпьем, совсем как в городском музее, куда Юркин класс водили на экскурсию.

— Пакеты вон туда, — кивает мама в угол. — Помогай давай!

Через десять минут все коробки и сумки перетащены из машины в дом. Утерев лоб, папа окидывает их задумчивым взглядом и жалобно спрашивает:

— Точно потом не придется обратно везти?

— А что тут везти-то? — возмущается мама. — Твои ботинки лыжные? Монеты твои коллекционные? Пусть тут будут, если выкидывать жаль. Всё уместнее, чем в квартире, там и так не повернуться уже. А здесь всему применение найдется, ничего не пропадет.

Она откидывает со лба прядь волос и указывает на Юру пальцем, принимая максимально грозный вид:

— Мы туда и обратно, понял? Часа три, максимум три с половиной. Чтоб из дому ни на шаг, особенно за ограду. Можешь вон сумки разобрать, или, не знаю даже, папины журналы на полках разложить. Или вещи вот эти в шкаф убери.

— Ты же все равно потом по-своему будешь перекладывать, — усмехается папа. — Юрка не маленький уже, не пропадет. Да ведь?

Юра с готовностью кивает, расправляя плечи, чтобы выглядеть больше и взрослее.

— Если что — звони сразу, — не унимается мама. — И я буду звонить, проверять.

В окно видно, как машина с родителями выворачивает на колеистую дорогу и уносится прочь, поднимая клубы пыли. Выждав для уверенности несколько минут — вдруг что-то забыли и вернутся, — Юра почти бегом мчится в дедушкину комнату, к старому комоду рядом с кроватью. Теперь можно открыть все ящики и посмотреть что внутри. Дед раньше и на пушечный выстрел не подпускал к комоду — значит, там точно что-то интересное. Может, даже настоящий пистолет, оставшийся со времен дедушкиной работы в милиции.

Комод оказывается совершенно пустым, если не считать перекатывающейся в нижнем ящике бутылки с вонючим самогоном. Поморщившись, Юрка прикручивает крышку на место и выпрямляется, осматриваясь. Лишенная дедушкиных вещей, спальня чудится раздетой и растерявшей все секреты. Не узнать теперь, зачем дед шарил рукой под матрасом, когда думал, что рядом никого нет. Не посмотреть, что хранилось в жестяной банке на верхней полке шкафа. Не почитать книжку с потертой обложкой, всегда лежавшую на подоконнике. Все обнажено и выпотрошено, неинтересная пустота выпячена почти издевательски и даже будто насмехается.

Побродив недолго по комнатам, приунывший Юра вспоминает про гараж и тут же бежит туда так, будто в любой момент замок на двери может появиться вновь, чтобы сохранить давние тайны.

В гараже душно и сумрачно — закопченное окошко едва пропускает солнечный свет. Запах солярки и мазута такой плотный, что будто обволакивает ноздри, проникая в горло липкой невесомой субстанцией. То и дело машинально утирая нос, Юра медленно ступает вперед, глядя широко распахнутыми глазами. Отсюда еще ничего не вывозили — нет даже намека на ту пустоту, что царит в доме. Прибитые к стенам полки уставлены стаканами с гвоздями и рулонами наждачной бумаги, непонятные дощечки разбросаны тут и там как обломки здания после взрыва. Похожие на беззубый железный рот тиски привинчены к столу в дальнем углу, где сложены молотки, отвертки и еще какие-то непонятные инструменты.

Юрка знает, что раньше здесь еще стоял старенький автомобиль — лично пару раз видел, как дедушка выезжал на нем через большие ворота на улицу. Машину продали давным-давно, когда зрение у деда село так, что приходилось постоянно носить очки с толстыми линзами. Но даже без нее гараж кажется переполненным: тысячи деталей, лезвий, стекол, мотки проволоки — все смешивается в пеструю картину, и взгляд мечется с одного на другое, не успевая выделить что-то отдельное.

Вертя головой, Юра медленно ступает вперед, пока нога не ухает в пустоту. Вскрикнув, он отшатывается и удивленно смотрит на квадратную дыру в полу — погреб. Крышка откинута, и тьма дышит изнутри затхлой прохладой. Света хватает только чтобы различить первые две перекладины уходящей вниз деревянной лестницы. Сглотнув, Юра опускается на колени и щурится в попытке разглядеть еще что-нибудь.

Телефон выскальзывает из нагрудного кармана рубашки и скрывается в темноте. Через секунду раздается тихий глухой стук, какой бывает, когда камень падает на мягкую землю. Сердце пропускает удар, а потом срывается в тревожный галоп, и Юра негромко чертыхается. Если телефон разбился, мама не сможет дозвониться и заставит папу разворачивать машину на полпути, а, вернувшись, устроит такую взбучку, что мало не покажется. И за телефон, и за вылазку в гараж.

Тут же, будто в насмешку, внизу загорается прямоугольник дисплея, и звонкая мелодия поднимается кверху как пар из кастрюли с кипящим супом. Юра прикусывает губу. Значит, телефон цел, вот только ответить на мамин звонок все равно не получится — не лезть же в темный страшный погреб, в самом-то деле.

Телефон заливается и заливается, а Юра глядит на него неотрывно, будто получится примагнитить взглядом. Если подумать, погреб не очень глубокий. И телефон лежит у самого подножия лестницы. Можно быстро спуститься, схватить и стрелой обратно — секунд десять на все про все. Но кто знает, кто мог завестись там за прошедшие годы. Пауки, крысы, или вовсе вампиры. Только и ждут, чтобы наброситься.

Телефон ненадолго гаснет и тут же вспыхивает снова. Едва затихшая мелодия возобновляется, и каждая нота рисует в Юркином воображении маму, напряженную, с нахмуренными бровями и сжатыми губами. Если она сейчас вернется, то обязательно назовет пакостником. Скажет, что ни на минуту Юру нельзя оставить одного, что он малое дитя, ей-богу. И это после того, как они с папой только начали считать его взрослым, даже отпускали с пацанами погулять в другой район.

Ну их, этих вампиров. Есть вещи пострашнее.

Опираясь о края люка, Юра ставит на верхнюю перекладину сначала одну ногу, а потом другую. Вроде крепкая, можно дальше. Вторая перекладина. Сначала одну ногу, потом другую. Третью перекладину уже приходится нащупывать подошвой вслепую. Вот она. Сначала одну ногу, а потом…

Раздается гулкий сухой треск, светлый квадрат люка тут же уменьшается, что-то с размаху бьет по лопаткам и затылку. Воздух выходит из легких одним резким выдохом, и перед глазами взвивается рой искр. Юрка переворачивается на бок, хватаясь за грудь и пытаясь вдохнуть. Секунда растягивается в мучительную вечность, а затем умение дышать возвращается, и Юра садится на земле, постепенно приходя в себя.

Мрак вокруг густой как перловая каша, не разобрать ни утихшего телефона, ни лестницы, только тускло светящийся наверху люк. Изо всех сил отталкивая подступающую панику, Юра шарит ладонями по холодной земле. Он должен быть где-то здесь, прямо тут. Может, отлетел в сторону, когда Юра упал? Тогда надо ждать, когда зазвонит снова.

В темноте мерещатся непонятные шорохи и скрипы. Нет, показалось, просто показалось. А вдруг по сломанной лестнице не получится выбраться? Вдруг родители вернутся слишком поздно, когда Юрка уже умрет от голода? Или вдруг они вернутся, но не найдут его, не подумают посмотреть в гараже, не услышат его крики? Или вдруг…

Пальцы упираются во что-то мягкое, обтянутое тканью. Это точно не телефон, совсем на него не похоже.

— Эй! Юрка, ты, что ли?

Наверху маячит взъерошенная рыжая шевелюра. Широкая улыбка на знакомом веснушчатом лице.

— Леха! — радуется Юра, на четвереньках подползая к лестнице. — Поможешь вылезти?

Он наклоняется ниже:

Преодолев несколько нижних перекладин, Юрка хватается за протянутую руку как утопающий. Ухнув, Леша в мгновение ока вытаскивает его наружу и похлопывает ладонями по спине, помогая отряхнуться.

— Как ты вовремя, — говорит Юра. — Я чуть не умер от страха!

— Ты чего там забыл-то?

— Упал! Телефон уронил, хотел достать, а лестница сломалась, мамка звонит и звонит…

Юра опасливо глядит в черный провал погреба. Мелодии звонка больше не слышно, да и светящегося дисплея тоже не различить. Наверное, батарейка села.

— Сгнила, видать, лестница, вот и сломалась, — говорит Леша со знанием дела, тоже наклоняясь над люком. — Тут уже не починить даже, только новую делать.

— А телефон как тогда?

— А никак пока что. Если только прыгнуть хочешь еще разок, а я тебя потом также вытащу. Ну что, вперед?

Лешка хохочет. Он старший сын соседей, и по указанию взрослых постоянно присматривал за Юрой с друзьями, когда играли за оградой. При этом совсем не злился на такую участь, даже наоборот — катал ребят на спине и помогал строить шалаш, а вечерами еще истории рассказывал. Маленький Юрка однажды попросил родителей, чтобы они усыновили Лешу себе, потому что очень хотелось такого старшего брата. Они долго смеялись, а он никак не мог понять, почему.

— Там что-то есть, — говорит Юра негромко. — Внизу.

— В смысле? — тут же хмурится Леша.

— Мягкое, как будто в одежде, ну… Как будто не что-то, а кто-то.

— Ерунда. В ваш двор уже давным-давно никто не заходил, тебе с перепугу померещилось. Там скорей всего просто мешок с картошкой, это же погреб.

Юра прикрывает глаза, вспоминая ощущения. На картошку не очень похоже, картошка же твердая. Разве что гнилая…

— Спрыгни, проверь, — подмигивает Леша. — По-другому никак не узнать.

— Да не хочу я прыгать! — Юрка отступает подальше от люка, будто его пытаются столкнуть.

— Тогда забей, что ты нервничаешь-то.

Вздохнув, Юра оглядывается на выход:

— Сейчас мамка приедет, точно меня прибьет. Как тут не нервничать.

— Вот когда прибьет, тогда и нервничай, а сейчас надо жизнью наслаждаться. Хочешь, покажу что-то интересное? Тут недалеко, в лесу.

— В лесу? — тянет Юра одновременно с интересом и сомнением. — Мне сказали за ограду не выходить…

— Это если одному. А ты же со мной! Давай, пошли уже, хватит киснуть.

Лес начинается сразу за соседней улицей — Юра и Леша добираются за пятнадцать минут. Здесь лето ощущается по-особенному: зелень ярче и пышнее, запахи будто усилены в тысячу раз — хвойный смешивается с грибным, и между ними угадывается непонятный душистый, как от банного веника. Шумит листва, трещат под ногами сухие ветки. Юрка смотрит во все глаза, пытаясь объять взглядом сразу все. Раньше ходить в лес строго-настрого запрещалось, и оттого хотелось особенно сильно. Даже сейчас Юра не уверен, что родители разрешили бы, поэтому лучше прийти домой до их приезда и ничего не рассказывать.

— Тут недалеко совсем, — говорит Лешка, будто угадывая его мысли. — Моргнуть не успеешь, как уже вернемся.

— Сам увидишь. Или нет, — звучит странно, но Юра не успевает переспросить, потому что Леша продолжает как ни в чем не бывало: — Если что, про это знаешь у кого надо расспрашивать? У бабы Насти. Она в конце твоей улицы живет, дом с синей оградой.

Бабу Настю Юра помнит плохо. Только то, что совсем старенькая, сгорбленная и худая, и что приносила пирожки с малиновым вареньем, когда захаживала в гости.

— Тебя надо туда сводить, — говорит Лешка, как будто оправдываясь. — Чтобы понять кое-что.

Тропинка вьется меж деревьев, уводя все глубже в лес. Кроны смыкаются над головой, силясь загородить солнечный свет, каждая деталь леса кажется излишне подвижной и недружелюбной. По спине пробегают мурашки — нельзя так далеко. Здесь что угодно может случиться, и никто из взрослых не успеет помочь.

— Да не ссы ты, — смеется Леша, заметив, как Юра оглядывается на каждом шагу. — Почти пришли.

Свернув с тропинки, он ныряет в заросли, и не остается ничего другого, кроме как не отставать. Легкая прохлада сменяет летний зной, к носу прилипает невидимая паутинка. При мысли о бесчисленных насекомых, кишащих в коре и во мху, хочется беспрестанно чесаться.

— Вот, — говорит Лешка, неожиданно останавливаясь. — Смотри!

Деревья впереди расступаются, открывая бугристую полянку, поросшую травой и сорными кустами.

— Видишь? — нетерпеливо спрашивает Леша.

Юра глядит очень внимательно, но не различает ни единого намека на болото, тем более багровое. В фильмах болота показаны с водой, тиной и лягушками, а тут только твердая земля да жиденькие заросли.

— Что ты врешь? Нет тут никакого болота, — говорит Юра, оборачиваясь.

Лешка исчез. С упавшим сердцем осматривая ближайшие кусты, Юрка пытается сообразить, как можно спрятаться так бесшумно, ничем не зашуршав и не хрустнув. Только что был прямо за спиной, и раз — совсем пропал.

— Лех, — жалобно зовет Юра. — Выходи, пожалуйста! Не смешно!

Раньше Лешка точно не позволил бы себе таких розыгрышей. Надежный и ответственный, он вел себя как взрослый и никого не пугал, даже в шутку.

Повторив про себя «как взрослый», Юра вздрагивает, окончательно сбитый с толку. При их последней встрече Леше было шестнадцать, значит, сейчас должно быть больше двадцати. Он и есть взрослый, но почему-то выглядит совсем как тогда. Это ненормально.

Со скривившимся ртом Юра бредет назад, стараясь не обращать внимания на царапающие ветки. Обида на Лешку и колючий испуг сжимают горло как ледяные ладони. Главное, не разреветься, надо сначала выйти из леса и дойти до дома, а там уже можно вдоволь наистериться. Может, и мама, увидев зареванного сына, не будет сильно ругаться.

Выйдя к тропинке, Юра прибавляет шаг, но через минуту замирает — далеко за деревьями движется что-то непонятное. Размером с корову, только грязно-серое и бесформенное, с множеством непонятных отростков на спине. Юра невольно пригибается, стараясь стать незаметнее. Неуклюже покачиваясь, существо выходит на тропинку и останавливается, будто принюхиваясь. Все-таки намного больше коровы. Наверное, даже больше медведя, хотя тут нельзя сказать наверняка — вживую медведей Юра не видел.

Существо поворачивается всем корпусом из стороны в сторону, то ли осматриваясь, то ли пританцовывая, и с такого расстояния не получается разглядеть ни одного признака, по которому его можно было бы отнести к кому-то из известных животных. Словно огромный неровный ком мусора, обретший способность двигаться.

Замерев, Юра старается не дышать. Если оно хоть на метр приблизится, надо удирать со всех ног — существо слишком большое, так что вряд ли догонит. С другой стороны, те же медведи редко упускают даже самую быстроногую добычу. Блин.

Недолго покрутившись, существо скрывается в зарослях. Хрустят ветви, хлопает крыльями спугнутая птица. Юра выдыхает. Из-за дрожи ноги кажутся бескостными, пропитанная потом рубашка прилипла к спине. Выждав для верности несколько минут, он осторожно ступает вперед. Хочешь или нет, а идти придется именно туда, где стояло нечто. Если сойти с тропинки и пытаться скрыться, недолго потеряться.

Сухая рыхлая земля хорошо сохранила следы. Юра думал, что готов к чему угодно, будь то огромные лапы с когтями, перепончатые отпечатки пришельцев или бороздки от щупалец, но реальность все же удивляет — следы человеческие. Множество хаотичных отпечатков босых стоп, будто только что поперек тропы пронеслась взволнованная толпа.

Где-то в глубине леса щелкает сломанный сучок. Юра подпрыгивает. Сердце застревает в горле и бьется как пойманная рыба, руки сжимаются в кулаки. Это существо. Оно почуяло, оно уже идет сюда.

Ничего не видя, Юрка несется сломя голову в сторону деревни. Совсем недалеко, главное не останавливаться и не оглядываться, если хоть на миг замешкаться, то все пропало, если хоть на секундочку притормозить, то станет слишком поздно.

Дома с оградами выныривают из-за деревьев и проносятся мимо как в ускоренной съемке. Запыхавшийся и взмокший, Юра не позволяет себе сбавить шаг, пока перед глазами не выпрыгивает дедушкин зеленый забор. Бренчит щеколда калитки, скрипит входная дверь. Споткнувшись о порог, Юра с размаху плюхается на кухонный пол. В голове взрываются хлопушки, в легких бушует дикое пламя.

Кое-как отдышавшись, Юра поднимается на ноги. Разбросанные сумки, пустота и тишина — все ровно так, как было, когда он уходил. Значит, родители еще не вернулись. Солнце за окном задумчиво клонится к закату, меняя цвет с белого на красновато-золотистый. Мама все-таки не стала заставлять папу разворачиваться на полпути, когда не дождалась ответа на звонок. Не похоже на нее. В любом случае, они должны приехать с минуты на минуту.

Что-то неправильное цепляет взгляд — дверь в дедушкину спальню плотно закрыта, хотя Юра точно помнит, что оставлял ее распахнутой настежь. Возможно, родители все-таки уже здесь, решили спрятаться и напугать. Но почему тогда снаружи нет машины?

Юра медленно подходит к двери и прислушивается. Ни единого шороха. Нет, такие розыгрыши точно не в духе мамы. Она бы не стала сидеть на месте, если бы приехала и не застала сына в доме, она бы уже всю деревню на уши поставила. Получается, он просто не помнит, как закрыл дверь, вот и все. Нет там никого.

Когда он берется за ручку, с той стороны раздается хриплый дедушкин голос:

— Юра, ты ходил на Багровое болото?

Новая хлопушка взрывается в голове, ослепляя и оглушая. Скуля как щенок, Юра бросается прочь из дома, во двор, потом за ограду. Улица совершенно пуста, просить помощи не у кого. Надо постучаться к соседям, Лешкиным родителям, попросить проверить комнату деда, заодно и на Лешку можно пожаловаться, поделом ему, пусть потом хоть всю жизнь стукачом обзывается.

Совладав с паникой, Юрка спешит к соседскому дому и уже хватается за калитку, когда различает сквозь забор странное движение. Знакомый грязно-серый бок мелькает за сараем и тут же скрывается где-то в огороде. Оно вышло из леса.

Юра бежит к следующим соседям, когда неуютная мысль бьет в голову: находясь на улице, он виден со всех сторон. Существу не составит труда выследить и напасть. Надо в укрытие. Придется возвращаться домой. Лучше уж дедушка, чем непонятное нечто.

В доме по-прежнему тихо и пусто. Дедова спальня закрыта, изнутри не раздается ни звука. Юра прошмыгивает в гостиную и льнет к окну, рассматривая улицу. Только сейчас до пораженного испугом мозга доходит, насколько странно, что снаружи никого нет. Раньше с утра до ночи кто-нибудь обязательно мелькал за окном: играющие ребята, соседские бабульки, коровы и собаки. Теперь же всех как ластиком стерло. Наверное, прячутся по домам от этого чудища. Если так, то оно и правда очень опасное. Надо успеть предупредить родителей, выбежать навстречу и сразу завести в дом, чтобы не медлили.

Время тает как зажженная свеча. Солнце опускается за горизонт, вечер сгущается, растрачивая остатки света и превращаясь в ночь, а Юра так и стоит у окна, дожидаясь света фар и моторного шума. Даже когда становится очевидно, что с родителями что-то случилось, он не двигается с места, терпеливо всматриваясь во тьму. Можно было бы позвонить, но телефон так и валяется в погребе, а туда лезть теперь просто невыносимо.

На всей улице горит всего два окошка, оба в дальних домах, и за занавесками невозможно ничего разобрать. Щурясь, Юра всматривается до тех пор, пока воображение не вырисовывает человеческие силуэты, точно так же застывшие у окон и будто глядящие в его сторону. Трудно сказать, настоящие они или нет, и еще труднее понять, какой вариант пугает больше.

Ноги затекают до боли, поэтому приходится отстраниться и пройтись по гостиной, чтобы немного размяться. Темнота скрадывает силуэты мебели, делая из них незнакомые тени. Можно зажечь свет, но это означает привлечь внимание, так что лучше обойтись.

Уставший ходить по комнате кругами, Юра выползает в кухню и, стараясь не глядеть в сторону дедушкиной спальни, подбирается к окну. Звезды рассыпаны щедрыми горстями над одичавшим огородом, зыбкий серебристый свет выхватывает очертания гаража и бани. Все, что дальше, утоплено в непроглядном мраке, как будто и не существует больше ничего, только дом да участок посреди холодной космической темноты.

Непонятное шевеление разбавляет черную картину — что-то большое перебирается через забор в дальнем конце огорода. Словно перекинули огромный ком опавших листьев, а он, вместо того, чтобы рассыпаться, побрел сам по себе, неторопливо подбираясь к дому. Никакой это не ком, конечно, а то существо. Его невозможно не узнать, даже при том, что почти ничего не видно.

Юра невольно отступает на шаг, не сводя взгляда с бесформенной горы, передвигающейся по огороду. Сердце покрылось ледяной коркой и еле шевелится, пуская по венам холодную загустевшую кровь. Существо скрывается за углом дома. Если не двигаться, оно не заметит, если не двигаться, оно не заметит. Если не двигаться, оно не…

Стонут гнилые доски настила во дворе. Подбирается ко входу.

— Юра, — хрипит дедушка из комнаты, — ты оставил дверь открытой?

Похожее ощущение бывает, когда неожиданно сталкивают в холодную воду — всепоглощающий шок, непреодолимая потерянность. Выпучив глаза, Юра выскакивает в прихожую, движимый одними только инстинктами. Пока скрипят ступени крыльца, он поворачивает замок на два оборота, а потом еще дергает задвижку и бросается обратно, спотыкаясь о разбросанные сумки.

Что-то массивное толкается в дверь с глухим стуком. Звякают ключи на крючке в прихожей, вздрагивают стены. Выломает, точно выломает. Нырнув под стол, Юра замирает и прислушивается. После долгой паузы доносится новый стук, а затем опять поскрипывают доски настила. Уходит.

Вытерпев несколько минут тишины, Юра зажимает ладонями рот и наконец дает волю слезам. Даже не верится, что столько пережил в одиночку. Чудится, будто сунули в большую мясорубку и крутят теперь с неумолимой жестокостью. Мама и папа защитили бы, но они неизвестно где и неизвестно когда вернутся. Есть только дедушка в спальне, но от этого лишь хуже, потому что не должно его там быть, его теперь вообще нигде быть не должно. Беспомощность душит как прижатая к лицу подушка, и нет от этого спасения.

Утомленный, опустошенный и разбитый, Юра понимает что уснул только когда солнечный свет будит его, отражаясь от полированного бока забытой в углу кастрюли. Отлипнув щекой от грязного кухонного линолеума, он выползает из-под стола и с надеждой оглядывается, будто вот-вот из гостиной выйдет мама, и все окажется всего просто сном.

Дом пустой и тихий, это уже кажется привычным. За окнами никого нет, только замершая улица и заброшенный огород. Держась подальше от спальни деда, Юра бродит из комнаты в комнату, пока не вспоминает слова Лешки про бабу Настю. У нее надо про это расспрашивать. Про что «это» — пока не до конца ясно, но сидеть на месте точно не вариант. Вполне может быть, что ничего не изменится, если ничего не делать. Пройдет еще один день, наступит новая ночь, а там кто знает — или чудище все же выломает дверь, или дедушка решит наконец выйти из комнаты.

Нет, надо что-то предпринимать.

Щелкает замок, скрипят дверные петли. Юра ступает на крыльцо и вытягивается на носочках, стараясь заглянуть как можно дальше. Ветерок перебирает траву, по крыше гаража бодро скачут воробьи, плескаясь в лучах утреннего солнца. В воздухе витают запахи цветов и навоза. Все как всегда. Будто не происходит ничего необычного.

Выбравшись за ограду, Юрка крутит головой, готовый убегать при малейшем признаке появления чудища. Внутренности будто сжаты в крепкий кулак, зубы стиснуты до боли. Улица лишена обычной утренней суеты — никто не выпускает кур во двор, не слышно дребезжания ведер и перекрикивания соседок. Низко пригибаясь, Юра быстро шагает вперед. Синий забор в конце улицы постепенно приближается, домик за ним выглядывает занавешенными окнами, будто терпеливо дожидается гостей.

Стоит скрипнуть калиткой, как входная дверь распахивается, и в проеме маячит улыбающаяся баба Настя. Седые волосы собраны в пучок на затылке, халат с маками такой потасканный, что кажется ровесником хозяйки.

— Заходи давай, быстрее! — говорит, делая приглашающий жест.

Юра оглядывается и шмыгает внутрь. Баба Настя тут же закрывается, громко щелкая замком.

— Пришел, слава Богу! Думала, так и будешь на месте сидеть как дурачок.

В доме сумрачно и прохладно. Окна задернуты, пахнет почти как у дедушки — нежилым помещением. В кухне пустой стол и аккуратно расставленная по полкам посуда. Не заметно ни выпечки, ни кипящей на плите кастрюли, вообще ничего съестного, только пучки разных трав развешаны над печкой как флажки в школьном актовом зале.

Юра подает голос:

— Там кто-то ходит, большой такой, непонятный…

— Ходит, ходит, — соглашается баба Настя. — Не бойся, если дверь заперта, в дом он не зайдет. Мы потому тут и маемся в четырех стенах все время, ждем такого как ты.

— Полезного! Мы-то тут все ничего сделать не можем, а вот ты — очень даже.

Пока Юра переваривает услышанное, она резво семенит к печке и начинает ощипывать травы. Кухня тут же заполняется запахами мяты, ромашки и многими другими, пряными, совершенно незнакомыми.

— Понимаешь, — бубнит под нос баба Настя, — способы-то есть, ну, как выгнать его, да вот подобраться никто не может, мы же его не видим, а если наугад, он моментально это самое… Раз — и всё. Потому мы только и можем ждать, а другого ничего не можем.