Поэтесса Вера Полозкова: «Я жонглер с множеством шариков»

«После сотой любви, доеденной до конца, где же наши черные зубы, детка, грубые швы, наши клейма на пол-лица», – вдумчиво читает высокая девушка с слегка взлохмаченным каре, в сером свитере и с большим круглым кольцом, магнетизирующим нахмурившихся от сосредоточенности слушателей… Перед концертом в «Рок-Сити» поэтесса Вера Полозкова провела две душевные встречи в книжных магазинах «Плиний Старший» и «Капиталъ», где рассказала об инициации молодых поэтов, матрице, чудовищных муках людей «сценических» и о «безвкусной и тусклой» российской политической жизни.

В мою жизнь творчество Веры Полозковой пришло далеко не сразу – я долго отплевывалась от повального увлечения «Веро4кой», считая ее творчество очередным глупым мейнстримом. Потом как-то подруга посоветовала ее альбом «Знак неравенства», и я сдалась, «задавленная» точностью метафор, четкостью рифм и до боли знакомыми чувствами-переживаниями, подкрепленными рОковыми гитарными переборами, барабанами и нежным фортепиано. Ее голосом и ударяющими в самое сердце акцентами. Великие литературные критики могут ругать ее, не признавать и просто смеяться, а она им ответит: «Тем, кто считает меня зарвавшейся малолеткой, Бог судья».

Тяжело писать о стихах, которые стали личными для тебя. Удивительно слышать радостный Верин голос – совсем не такой, как в записях текстов. Она – одна из тех поэтов, которым удается читать собственные стихи так, чтобы их поняли другие, создавать целый мир, приглашать в эту поэтическую, но вместе с тем такую реальную сказку. Я думала, что Полозкова совсем другая – замкнутая, вся в себе и в своих стихотворениях. Но нет – живая, красивая, будто светящаяся изнутри, добрая и не по годам мудрая, доказательство тому, что глупых вопросов не бывает.

Кто же я, или Поэт и поэзия

— Время от времени просыпалась с вопросом, кто же я сегодня. Но вся моя жизнь так или иначе связана с текстами: моими, чужими, стихотворными, прозаическими… Все театральные люди (Вера - актриса в спектакле Театра им. Йозефа Бойса совместно с Театром.doc) расскажут вам, что все начинается с текста. С чужими текстами у меня случаются куда более личные отношения, чем с собственными. Потому что в своих, понятно, знаешь, где расставить правильные акценты, а чужие…просто в тебя врастают.

Часто говорят о большом влиянии Иосифа Бродского на мое творчество, что я его эпигон… Я замечала, что его тексты становятся личными для многих, поэтому его таким образом начинают ревновать, мол, Бродский – это же лично для меня. На меня он воздействовал скорее не сильными текстами, а отношением к делу. Литература – это очень серьезное ремесло. Вот мы все кокетничаем, что поэзией просто балуемся и играемся. Я ужасно боюсь брать ответственность, но за это сильно прилетает потом.

— О чем важнее писать: о красивом или «разумном-добром-вечном»?

— Важно, конечно, прежде всего, делать красивое. Хотя это связанные вещи. У меня, наверное, другие представления об этике и морали, чем у многих людей. Для меня конечная цель человека как биологического вида – поиски красоты, ее обналичивание, проявление, распознавание в реальности ее разных видов. Нельзя быть моральным уродом, если ты занимаешься поиском прекрасного. Даже самые отъявленные негодяи вроде Юрия Клавдиева с его творчеством про «кровь, кишки и мертвых детей», в итоге стараются для бытия. Через черное и злое они обращаются к Богу.

— Нуждаются ли стихи в музыке, слайдах, видеоряде? Или словотворчество – это самостоятельная единица?

— Со мной опасно это обсуждать, я же театральных человек, я за зрелище. Традиция читать стихи со сцены в этой стране выглядит так: на сцену очень маленького зала выходит человек, полчаса извиняется, что он на этой сцене стоит, прячет глаза, трясется руками и ногами, не попадает в текст, жутко извиняется: ради бога простите, что я ваше внимание отвлекаю.

У сцены есть законы. Человек, который на нее вышел, не имеет права стесняться, так как он что-то умеет такое, чего не умеет остальной зал. Последнее, что можно в этом случае – стесняться. Должно быть зрелищно. Чтобы продавать билеты на концерты и полтора часа просто читать стихи…это надо быть большим харизматиком и гением, чтобы люди не засыпали в зале. Есть такие, но я отдаю себе отчет, что я к таким не отношусь. Я сама засыпаю на длинных лекциях, когда человек по полчаса ищет бумажку. Знаю, что говорю: сама прошла через такое чтение стихов, когда густо краснеешь, стесняешься, убегаешь. Все со мной было.

Стихи и музыка это не 1+1=2, а это сразу в десять раз больше. Когда видишь, как люди на сцене импровизируют под читаемый текст, взрывная волна ударяет гораздо сильнее. Если это театральное пространство, где есть место видеоарту, шумам, возникает магия пространства. Не один стоишь, выпученный софитом, а создаешь атмосферу, мол, поиграйте со мной в эту сказку. Если вы видели настоящий поэтический спектакль, делать после этого что-то плохо и обычно – уже невыносимо, потому что знаешь, как может быть круто. Альбом «Знак неравенства» – эксперимент, потому что никто из нас не работал до него в таком формате: альбоме на основе текстов и музыки. Да и у меня не было гастролей вместе с группой. За 11 городов вроде не убили друг друга

Вера в Бога, Бог в Вере

Вера запросто читает на встрече в книжном магазине свои стихи…о вере, сразу переменившись в голосе, став серьезной и уставшей.

— ну привет, вот бог, а я его генерал,

я тебя придирчиво выбирал

и прибрал со всем твоим

человеческий, весь в прожилочках, минерал,

что-то ты глядишь изумленно слишком

будто бы ни разу

— Бог упоминается в каждом втором тексте, честно говоря. Что касается веры, то там так много всего. Насчет того, что мои друзья называют православием головного мозга, я этого очень боюсь, людей, которые в это впадают, я избегаю и прячусь.

Люди сценические

— Кричать даже нет смысла. Люди сценического склада очень много работают над собственным мифом. Это происходит практически сразу, как ты начинаешь понимать, что живешь две параллельных жизни. В одной ты можешь порвать тридцатитысячный зал, во второй у тебя некроз ткани, и ты – пожилой танцовщик с артритом, с тремя детьми, чудовищными проблемами с деньгами и здоровьем. И это один и тот же человек в одну единицу времени. Никто не должен знать про вторую жизнь. Я как человек проницательный, знаю, что происходит с людьми, который 10–ый год находятся на гастролях с потрясающе смешным спектаклем. Сколько им стоит откачивать друг друга, не убивать, смешить. Мне страшно, а зрителям смешно (это нормально, это их работа).

У меня много друзей из людей публичных, я знаю эту кухню. Поэтому я могу воспринимать только творчество людей, которых не знаю. А так ты знаешь, какой горстью колес закидывается человек, чтобы нормально себя чувствовать. Умирает, давая 22 концерт за месяц. На сцене он легкий, гуттаперчевый, гибкий, девочки визжат от его торса…А его потом под белы рученьки выносят – и он два дня лежит. Не дай Бог вам узнать, как эти люди себе не принадлежат.

О возрасте

— Старость можно выбирать. Я знаю такую супружескую пару, которых в 80 лет невозможно назвать стариками. Это предмет моих споров с мамой. Она говорит: Вера, это как возмездие, приходит неотвратимо. И что мы обязаны жить по этим законам – сузить свой кругозор до больных коленок и пенсии. Ты сдаешь сама, если не веришь, что старения можно избежать. Вот есть у меня друг, ему 57 лет, и какая мне до этого разница? Он все сидит с гитарой в цветной рубахе и поет песни про Вавилон, и все забыли, что ему почти шестьдесят.

Неизбежность сегодня – обсуждать политику

— Невозможно жить в мире, где в воздухе разлита радиация, а ты существуешь без скафандра. Она на всех воздействует. Так же и с политикой. Меня расстраивает, как все безвкусно в стране происходит. Тускло и уныло. Не могут даже придумать концепцию своей тирании… Все предсказуемо невероятно, наблюдать за этим неинтересно. Но политика не может меня не касаться, потому мне приходят на гастроли сообщения о том, как забирают в полицию моих друзей, обладателей всевозможных наград.

«Ваши творческие планы…»

— Я напоминаю себе жонглера, который все время берет еще один шарик. Вот ты книжку написала. А давай попробуем еще и в музее работать, а потом еще концерты давать. А потом гастролировать. Это все вопросы самоорганизации, нужно определенным образом отформатировать сознание. Правда, пока что не до семейной жизни, но в этом нет драмы. Мама перестала у меня уже спрашивать об этом, она сейчас в Индии вообще. Пишет о том, что обнаружила лягушонка высокой прыгучести, о том, что дружит с рыжей собакой…Господи, мама, я хочу только такие новости с тобой обсуждать.

— Что посоветуете юным поэтам и прозаикам?

— В первую очередь, показывать, не расстраиваться, когда кучи черных троллей начнут тебя жрать за твои стихи. Если б мне кто-нибудь вовремя провел мастер-класс, что это неизбежно случится, я бы меньше нервничала. Демоны любят провоцировать. Ни оправданий, ни попыток вразумить не ждут, ждут реакции. Не кормить демонов никогда, не отвечать. Если ваше творчество чего-то стоит, то вас начнут убивать сразу же на месте. Топтать талант. Это часть процесса, не глобальная несправедливость. Не нужно сразу думать, что вы никчемный, слабый поэт. Нет, это просто такая инициация – через грязь, дебри, потом будет светлый лужок. Здоровую критику вы почувствуете – адекватный критик не имеет личных предъяв, только взвешенную позицию, не будет вас обижать. За 10 лет моего поэтического творчества я получила только 4 таких отзыва. Когда получаешь адекватную критику, чувствуешь себя поцелованным и обнятым. «Можно было поядренее метафору найти, Вера!» – и правда, можно было! Это радость равного.

— Вера, зачем нужна поэзия?

— Мой друг говорил, что для того, чтобы возникла любовь, нужны три человека: он, она и поэт, который им объяснит, что это любовь. А вообще…Чтобы люди не забывали, что они живые, что есть вещи важнее денег, сытости, комфорта и радости посмотреть новости перед сном. Что есть вещи, для которых мы втайне предназначены, для чего-то большего, чем этот придуманный нами мир, который на самом деле…не более чем матрица.