Притча о трех братьях . - Олег Трофименко (Ortolog) — ЖЖ

Жили три брата:Рим, Рам и Рафет,Жили богато И множество лет.

Всё было едино:И мебель, и дом.С хлебом корзины,Кувшины с вином.

Вкруг дома был двор,Что в саду утопал,Высокий заборИх жильё ограждал.

Отец управляющих братьям давал,И те им усердно служили,А если меж ними вдруг спор возникал,То братья, журя их, мирили.

Ну, в общем, все дниОни не тужили,И празднично будниСвои проводили. + + +Но свет без теней,Как смех без печали,И любят сильней,Кому больше прощали.

Ведь сталь закаляется огненным жаром,В печи раскаляют ее до бела,И красну, как кровь, с огнедышащим паром,Её погружают в холодны масла.

И твёрдость клинка,И упругость булата, И лавры венка, -Вот итог результата.

И, значит, нельзяНеиспытанным в горне,По жизни скользя,Под фанфары и горны,Любовь к небесам,И к себе же подобным,Без искуса нам доказать. Невозможно!

И братьев постигла пора искушений.Во двор занесло свору бешеных псов, -Лавину чудовищных опустошений.И скрежет клыков, и лай вместо слов,

Собаки вбегали и в сад, и в покои,Охрану, садовников рвали на части.Ничто и никто не остался в покое,И не избег от напасти злой пасти.

Работники дома схватились за плети,Но псовая стая, как вихрь пронеслась,И вскоре, все комнаты, лестницы, клети,Кишили легавыми. Кровь полилась.

Собак разъярённые грозные тучи,Метались по дому, калеча прислугу,И зубы кобельи, и челюсти сучьиВпивались, как иглы, и в ногу, и руку.

И слуги бежали,Бросая ухваты,И девки визжали,И драпали «хваты».

Три брата, стоявшие особняком,И в потрясеньи от дикого смерча,Остолбенели, как под столбняком,Панический бег этот зря издалеча.

В лютый мрак погрузилисьИ дом, и усадьба,А собаки пустилисьВ разбой и на татьбу.Всё и грызли, и рвали,Столы и диваны.И спальни, и ванны,Дерьмом измарали.

Тяжко Риму от боли,Cтонет Рам от печали,А Рафет молча, что ли,Вдруг уходит. Туда ли?

- Эй, Рафет, что ты, братик?Ты из дома сбегаешь?

-Я не псарь и не ратник.В псарне жить? Тоже, скажашь.

И Рафет за стальными вратами,Ловкой опрометью растворился,Рим поник, и незвучно устамиОн с Рафетом надолго простился.

Двери, лязгнув замком, затворились,Рим и Рам от звериного воя,Как средь злого осинного роя,Втихомолку в углах притаились.

Рим и Рам не хозяева больше,В доме злобные псы верховодят,И кусают их чаще и горше,И рычат, лают, гадят и шкодят.

Но, как прежде, в те светлые лета,Днем и ночью, с закатом, с рассветом,Рим и Рам, только, уж, без Рафета,Воспевают сонет за сонетом.

Это пенье средь волчьего воя,Расстворяет мглу, мрак и дурманы,Словно ветер прохладный средь зноя,Словно нежным елеем на раны.

В собачьей своре жить прискорбно,Но Рим и Рам страдают вместе,Пускай их пение и скромно,Им легче в сто раз, то есть - в двести.

Но вот, соседи за забором,И громче всех, родной Рафет, Всё дразнят псов звенящим хоромВозводят бруствер и лафет,

Они швыряют в псов камнями,Свистят и палкой бьют в забор,И обзывают их свиньями,И всем собакам, де, позор!

Псы в бешенстве от их бравады,И оскаблясь на гвалт их слов,Кусают братьев от досады,Лишая пищи, крова, снов.

Изгрызан Рим, покусан Рам,И старший брат, помыслив мудро,Чтоб избежать дальнейших травм,Рим к вожаку бредет под утро.

-- «Послушай, - говорит он псу,Ты сильные имеешь ноги,И шкура - волос к волоску.За морем вы не псы, а «доги».Тобой захвачен весь наш дом.Наш двор, наш сад и всё поместье,Превращено теперь в «Содом»,Но жить в нем, предстоит нам вместе.

На вас и нас - один сезон,И дождь, и снег, и зной, и ведро,И после гроз - на всех озон,Всем нам вершки, и всем нам недро.Ты, Острый Клык, храни забор,Чтоб тать к нам в дом не смог залезть,Не нужно драк меж нами, ссор,Нам с братом чужды злость и месть».

Вожак, щетину опустил,И, спрятав зубы, облизнулся,Небольно Рима прикусил,И гордо к стае повернулся.

Да, это был уже контакт,Тот первый, важный, хоть и зыбкий,Еще не «заключён контракт»,Лишь беглый взгляд и тень улыбки.

Рим с Рамом разделил удачу,И громко крикнул за забор,Что он с собаками назначил,Взаимный мирный договор.

И, чтоб Рафет из-за забора,На псов бы не ожесточалсяВедь там их нет, а здесь их свора,Так помолчи, уж коль, умчался.

Не ожидал Рим ни от Рама,Ни от, тем более, Рафета,Ни поношения, ни срама,Ни бессердченого ответа.

Рафет обиделся. И громкоСтал за забором обвиненьяБросать безжалостно и звонко,И псы взбесились во мгновенье.

И понеслася круговерть,Лай яростный и лязг зубовный,Опять псы мечутся, как смерть,Рвут в клочья всё. Все безусловно.

Рам высмотрел себе нору,И пOдполом захоронился,А Рим стоит, как на смотру,И ни на шаг не устранился.

Рам из подпOлия бурчит,Что Рим подлец, что он изменник,Рафет из-за плетня ворчит,Что Рим - собачий раб и пленник.

А псы, шныряя по двору,Вынюхивая следья Рама,И в вечеру, и поутру,Кусали Рима, страшно раня.

Но Рим, изгрызанный насквозь,Весь исходя потоком крови,Чтоб не случилось, не пришлось,Всё гимны пел, насупив брови.

Он изнемог, почти, вконец,Собаки рвали уже кости,Но Рим, терновый свой венец,Нёс бережно, как жемчуг в горсти.

И вот однажды стук в забор,И в тот же миг и в дом, и в двор,Во весь невиданный опор,Влетел с толпой соседский вор.

И началася злая сечь,Соседи резали собак,А псы бросались на их меч,И рвали глотки тех рубак.

Средь них мелькала тень Рафета,А Рим, не ввязываясь в бой,Во исполнение обета, Пел гимны с горькою тоской.

Толпа уже одолевала,Клеймила Рима, как раба,Жестокость, ярость и злобаКрушила двор и дом ломала.

И их разбой был тем ужасней,Что именуяся людьми,Они любых зверей опасней,Коварней и мрачнее тьмы.

Но вот, собаки вновь сплочённоПошли в атаку. И теперь,Их ратный строй ожесточённо,Теснил непрощенных за дверь.

Ещё накал, ещё усилье,И в бегство обращён варяг,Конец вторженью и насилью,Изорван и повержен враг.Собаки отстояли домИ возвратилися в загон.

Рим встретил мирно славных псов,И потрепал их, как друзей,Он похвалил их, как бойцов,И псы глядели веселей.

Их больше не бесил так Рим,Они терпели его пенье,И Рим стал ласковее к ним,Но сторонился, тем не менье.

Шли годы, раны рубцевались,И даже странно, верь не верь,Но псы, порой, к нему ласкались.К добру прильнёт и лютый зверь.

Рим заживлял былые раны,Прикрыв их новым светлым платьем,Дом был запущен и пространен,Но славился сильнейшей ратью.

С годами, псы ручными стали,И даже Риму подвывали,Не лаяли и не рычали,Старели, дохли, исчезали.

Прошли лета, оставив шрамы,А Рим, как прежде, на посту,Поет без ропота и драмы,Да так, что слышно заверсту.

А иногда, из-за ограды слышен,Рафетов ропот на проклятых псов,Что, дескать, Рам в подвале «тише мыши»,А Рим с собаками и стол делил, и кров.

Тем временем, всё стало изменяться,Псы, будто люди, стали милосердны,Ворота стали часто отворяться,Ходить туда-сюда теперь безвредно.

Издохли старые и злые бультерьеры,И дом наполнился различными гостями,Гостинные уж больше не вольеры,Проветривались свежими вестями.

И убедившись в этой перемене,Рафет стал в доме изредка являться,Но Рима, обвиненного в измене,Он сторонился, избегал брататься.

А вот и Рам ползет из-под крыльца,С Рафетом он лобзается любовно,На Рима смотрит, как на подлеца,И оскорбляет грубо и зазорно.

Рам всем гостям показывает шрам,Укус на пятке и пониже торса,Не находя следы особых ран,Гордится тем, что прятался средь ворса,

Как он, геройски в нише затаясь,Из ящика пел свадебные гимны,Тогда как, Рим, змеёю извиясь,Бульдогам и питбулям - оды дивны.

Рим приглашает братьев вместе спеть:«Давайте ж всё забудем, и втроём, Мы счастливо и мирно заживём,Как было прежде, так пусть будет впредь».

Рафет поморщился, брезгливо сторонясь:« - Рим, от тебя разит, как от псаря,Ты в псарне провонявшись, просмердясь,Дерзаешь воспевать Отца-Царя?»

Рафет и Рам теперь «на коротке»,« Рим, ты не брат уж нам, а враг-изменник,Тебя водили псы на поводке,Ты был у них «сучальник» и «кобельник»».

Рим без обид стал чистить двор и дом,Он стриг кусты, окапывал лозу,Рыл котлован, замешивал бетон,Работал, пел, в мороз, в жару, в грозу.

Рафет у Рама изредка бывал,Но жил в своём чужом краю,А Рам, осой, туда-сюда летал,И в Доме жил, как в вражеском тылу.

Так шли года, текли за днями дни,Рим восстанавливал и дом, и двор, и сад,И только песни для отца одни,Он сберегал, как сокровенный клад.

Рим пел один, храня былой устав,Взирая ввысь, на небо в облаках,А Рам сопел, уткнувшися в рукав,В своей коморке и в пустых мечтах.

Но, как то раз, меж Рамом и Рафетом,Тень недоверия, раздора пробежала,И, наплевав на братские обеты,Они в друг друга, вдруг, вонзили жала.

Рам стал пенять нашедшемуся брату,Чтоб докучать не смел ему он боле,Что раз Рафет не платит брату плату,То, предоставит пусть его свободной воле.

Рафет разгневанно и гордо возмутился,Унизил Рама и, в мужском запале,Отрёкся от него и отлучился,Ни в тонкость не вдаваясь, ни в детали.

Тем временем, Рим воссоздал именье:Фасад и кровлю, обновил крыльцо,Он уйму приложил ума и рвенья,Плоды трудов его и подвиг, - налицо.

Всё также дружески он братьев приглашает,Делить с ним трапезу и пение, и кров,Ведь, больше им никто не угрожает,Что их роднит любовь к Отцу и кровь.

«- Давайте, братья, позабудем лихо,Что разделило нас, как на врагов,Давайте жить любовно, мирно, тихо,Как жили прежде этих злых веков».

Рафет задумался над этими словами,И чаще стал бывать в гостях и Рима,Но внутренне, меж речью и делами,Метались мысли «из огня в полымя».Обуревало гордое мученье,Но совесть робко к правде призывала,И мудрое, но тяжкое решенье,Сквозь тернии и волчцы вызревало.

И вот, погожим и весенним днём,Рафет мириться с Римом снарядился,Дом был украшен, освящён огнем,Рим с «хлебом-солью» на крыльце явился.

Рука в руке, уста к щекам,Дух занялся и - пушки залпом!Персты сложилися к перстамОбрел брат брата - кубки залпом!

Да, то был славный Пир,Телец питомый заклан, съеден,В душе двух братьев дивный мир,И только Рам и зол, и бледен.

Прошел тот праздничный Обед, Настали будни в Доме с садом,Рим на посту, ну а Рафет,Живет за стенами, не рядом.За лихолетье отторженья,Рафет завел своё хозяйство,Разбил садки, плетни, строенья,И врос корнями в своё барство.

Друзья теперь Рафет и Рим,Гостят частенько друг у друга,Меж ними нет «секунд» и «прим»,Их братство крепко, прочно, туго.

Но ноет защемлённый нерв,И память точет ум и душу,Как будто неусыпный червь, Снедает сладостную грушу.

Дуэт прекрасней, чем разрозненные соло,Согласье лучше, чем обида разобщенья,Но, как гласит классическая школа:А Трио благозвучнее для пенья.

Рим и Рафет, вкусивши мира,С любовью к Раму тянут руки,И закалаются для пира,Тельцы под радостные звуки:

«- Забудь обиды, брат сердченый,Взгляни наверх, как ждет Отец,Чтобы, как прежде, долговечно.Втроём мы пели, наконец».

Но мрачно на сердце у Рама,И зависть пряча под усмешку,На братьев он потоки брани,И льёт, и брызжит вперемежку:

« - Рафет, - ты гнуснейший предатель,А Рим воняет только псиной,Он заслужил кол из осины,Как мой гонитель и каратель.Ваш хлеб и мясо мне противны,И песни ваши лицемерны, Все ваши мысли примитивны, А аппетиты - непомерны.И впредь, я знать вас не желаю,Меня и «братом» не зовите,Я вас чужими объявляю,И как хотите, - так живите.»

Обидны злые речи брата,И чужды здравых рассуждений,Он ими осквернил «пенаты»,Как дух зловонных испражнений.

Рим и Рафет, терпенью внемля,Трудом и потом заручась,На рамы бремя Рама вземля,Решили, что всему свой час.

Рим дни и ночи всюду в деле,В саду, в палатах, во дворе,Всё чистит, клеет, красит, белит,И долу лезит, и горе.

Резьбой ажурной украшает,Комоды, стулья и столы,Паркеты блеском умащает,Гранит и мрамор - на полы.

Парчёй и шёлком драпирует,Диваны, кресла, стены залов,На канделябрах полирует,Сребро и бронзу, и кристаллы.

А в спальнях, княжичьи кровати,Лебяжьим пухом набивает,И балдахины он венчает,Пером павлиньим - знаком знати.

В гостинных залах, в кабинетах,В столовой и в библиотеке,Стоят, вновь, чудные предметы, На стенах в золотых багетах,Шедевры в их пинакотеке:Пейзажи, статуи, портреты.

В лорцах алмазные браслеты,Лорнеты, перстни, амулеты,И в кипарисовых клозетах,Висят мундиры в эполетах.

И из фарфоровых вазонов, Благоухание букетов,Ирисов, роз, гвоздик, пионов,Настурций, лилий, бересклетов.

Дом Отчий вновь в цвету и светел,Богат, роскошен и просторен,Трудом и пеньем Рим ответил,На злобу. Ну, а Рам расстроен.

Рам сам себе уже не барин,Ни в мыслях цельности, ни в деле,Он и не гость, и не татарин,В недобром духе, в грязном теле.

Сидит смердит в совей коморе,Ни воздуха в ней, и ни света,Промеж себя, ну будто в своре,Все брешет, лает без ответа.

И иногда, поднаторев от лая,От заскорузлой злобной браной скуки,Рим, в глупости особо не вникая,Отвесит оплеуху «для науки»,Стряхнет его с треногой табуретки,И вышвырнет её в сарай на дровник,Рам заискрится «током из розетки»,И снова иглы в брата, как терновник:

«Смотри, собачий прихвостень и вошь,Ты на диванах в неге отдыхаешь,А мне присесть на стульчик не даёшь,Опять меня гнобишь и заушаешь».

Ответил Рим: «- Послушай, брате Раме,Я не выпячиваю раны на смотрины,Хотя изодрано всё тело, шрам на щраме,Но я одет в парчу, сплю на перине,Главу умастил дорогим еелем,Тружусь, не покладая рук и ног,Чтобы всё то, о чем мы сожалеем,Вернуть для нас троих, я б смог.

Здесь всё твоё, как и моё с Рафетом,И кабинеты, спальни, и весь дом,Что нам делить, когда одним заветом,Мы связаны и в сём веку, и в том?Исторгни злую память ты из сердца,Войди в чертоги Отчие, как брат,Разделим трапезу, как три единоверца,Без задних мыслей и глухих преград.»

Но Рам с ухмылкой гордо отвечает:«Оставь свои лукавые реченья,Ты псом смердишь, и вонь твоя крепчает,Ты какмни жрешь, а вовсе не печенья,Не голубята в твоих яицах, а змеи,Змеинным ядом весь твой слог пропитан,От ненависти весь трясусь, немею,Я этой ненавистью к вам, насквозь пропитан».

Рафет, скромно слушая, вымолвил Раму,«Такое бездушие свойственно Хаму.

Милость без правды - возможно, и слабость,Но правда без милости - это жестокость.Правды твоей, - не осталась и малость.Душевный недуг и ума однобокость».

Так и живут, по сю пору, три брата,Славные Рим и Рафет.Притча длинна, но зато и богата,В ней и вопрос, и ответ.