Николь Кидман: «Хочу, чтобы мне было нечего скрывать»

Она — звезда, которую атакуют папарацци, журналисты, поклонники. Она — трагическая актриса, которая транслирует свое драматическое мироощущение через роли, через экран. Она — человек из плоти и крови, у которого было детство, есть родители, дети, сестра, зять, племянники, муж, радости, неприятности… И чувства. С этой третьей Николь Кидман нам и повезло беседовать. Встреча с человеком, чувствующим глубже, чем сегодня принято.

Мы заканчиваем разговор в квартире Кидман в Гринвич-Виллидже на Манхэттене, и она предлагает пойти съесть что-нибудь. Николь говорит, что вокруг масса мест, кухни разные, «ценовые политики» — тоже. Она знает, где в Виллидже лучше обедать, где ужинать, где выпивать, где пить по-крупному, где танцевать, а где и отплясывать. Мы идем по улице милого, уютного, старого, без признаков глянцевой новизны района, больше богемного, чем буржуазного, хотя здешнее население — состоявшееся и состоятельное. Прекрасный вечер, с обещанием теплой ночи и солнечного дня завтра. Из окон льется теплый желтый свет, люди, как обычно в вечернем Манхэттене, расслаблены. Кидман выше всех женщин на улице, и это, в конце концов, Кидман. Но почему-то она не бросается прохожим в глаза. На ней очки, кардинально меняющие ее образ «девушки мечты». На что меняющие? На образ женщины, у которой есть дела. И у Николь Кидман действительно много дел. Поэтому в жизни она не работает над своим образом. Она закуривает, почти уткнувшись лбом в водосточную трубу — от ветра. «Бросать не собираюсь: привычка вредная, но надо ловить радости этой жизни. Их на самом деле много, но трудно распознать свои», — с улыбкой признается она. Мы проходим мимо «Эль Фаро» (испанская кухня), а потом «Жарнак» (французское бистро). Мне нравятся оба. Николь считает, что мест может не быть, останавливается и заглядывает внутрь «Эль Фаро» через витрину. Люди за столами, увидев в окне Николь Кидман, перестают жевать, замирают и долгим взглядом смотрят на нее. На их лицах отражается странное чувство: они привыкли смотреть на Кидман и явно не ожидали, что доживут до момента, когда Кидман будет смотреть на них. А Николь чувствует себя вполне естественно: она не из тех, кто окончательно обосновался по ту сторону экрана.

Коротко о главном

Вам нравится ощущать себя кинозвездой?

Для меня очевидно одно: в мире есть много вещей поинтереснее кино.

Чтобы быть трагической актрисой, нужно иметь опыт страдания?

Нужно знать, что страдание реально. А к знанию у каждого свой путь.

Вам было всего 25, когда вы удочерили Изабеллу, вашего первого ребенка. Почему?

Мы с Томом очень любили друг друга и были очень счастливы. Мы считали, что надо найти способ поделиться своим счастьем. И нашли.

Cлава — изолирующий фактор?

Когда мне нужно, я иду куда хочу. Ничто меня не останавливает.

Есть вещи, которым вам хотелось, но не удалось научиться?

Я так и не умею вставлять контактные линзы.

Чего в жизни вы не делаете никогда?

Не загораю. Как все австралийцы, я плаваю и люблю серфинг. Но не загораю ни-ко-гда.

Psychologies: Кажется, в вашем случае профессия и личная жизнь связаны в большей степени, чем обычно у актеров. Вы были одной из многих голливудских красавиц, но после развода с Томом Крузом сыграли. возможно, самую трагическую роль в истории современного кино — Вирджинию Вульф в «Часах» Стивена Долдри. Здесь есть связь?

Николь Кидман: Спасибо, но. Я не была «на авансцене» не потому, что оставалась в тени Тома, а потому, что мне нравилась его тень, слегка меня скрывавшая. И укрывавшая. Когда Тома в моей жизни не стало, я приобрела новый опыт. Развод был адом, но заставил меня вырасти внутренне. Наше расставание сделало меня в какой-то степени другой. Человеком иного содержания — соответственно, и актрисой других потребностей и возможностей. Мне теперь не нужны тени, хранящие от солнца.

Между вашим расставанием с Крузом и новыми серьезными отношениями (с Китом Урбаном. — Прим. ред.) прошло больше пяти лет. Необычно для женщины ваших данных и возможностей.

Н. К.: Моя жизнь такова, что человек, который соглашается быть рядом, получает меня меньше, чем он вправе надеяться. Для меня каждый новый фильм — это тоже отношения, тоже своего рода роман. Я очень люблю одну историю, поучительную для актеров и вообще для всех. Дастин Хоффман, тогда еще начинающий актер, снимался в «Марафонце» вместе с Лоренсом Оливье. И хотел посоветоваться с мэтром: сказал, что не знает, как пережить эту роль, что она несет в себе ужасную эмоциональную нагрузку, что он не выдерживает, что нервный срыв не за горами. А Оливье понимающе улыбнулся и ответил: «Попытайтесь просто сыграть». Он имел в виду, что нельзя все на свете переживать, нельзя отдавать всего себя и все брать в себя, надо иногда просто играть, поступать профессионально. Мне никогда не удается последовать его совету. Поэтому мне нужен человек, который выбьет меня из колеи традиционного для меня способа жить и чувствовать. И потом, в жизни я немало прощалась. Когда тебе приходится пережить развод, обсуждать его материальную сторону, делить детей. это опустошает. Я перестала видеть драму в очередном расставании. Но, научившись спокойно прощаться, я так и не умею быстро говорить «здравствуй». Мне на это требуется время.

А кажется, что вы еще и ждали одобрения от своей сплоченной семьи.

Н. К.: Действительно, я предпочитаю, чтобы семья одобрила мой выбор. Чтобы человек, который нравится мне, понравился маме, Антонии, моей сестре, — я столько времени провожу с ее семьей, что иногда говорю ее мужу, что у него две жены, как бы он ни отнекивался. Да, мне важно, чтобы он нравился и Нами (актриса Наоми Уоттс — уже более 20 лет лучшая подруга Кидман. — Прим. ред.). Папа после моего развода с Томом как-то сказал: «Не хотел бы я, чтобы мы еще раз пережили то, что однажды пережили». «Мы» значит именно мы — моя семья. Которая поддержала, а может, и спасла меня. Мама, папа, Антония. Тони вообще на время переехала ко мне в Лос-Анджелес, взяла отпуск — на непонятно какой срок — и приехала, просто чтобы быть со мной. Мы даже спали в одной кровати — мне было необходимо, чтобы кто-то просто держал меня, физически. Я чувствовала себя ужасно, глубоко несчастной, униженной. Через три месяца после того, как Том объявил о нашем официальном расставании, мы с Тони были в Канне с «Мулен-Руж». Наш показ был очень, очень успешным. Мы вышли из зала. Эта толпа. вспышки. крики. Чувство было такое, что вокруг меня закончился кислород. Просто не могла дышать. Видимо, я посмотрела на Тони так, будто закричала: «На помощь!» Она поняла, схватила меня за руку, растолкав охрану, потащила в туалет, расшнуровала это чертово платье с корсетом — ну в стиле роли, вытащила меня из туфель на каблуках. Я помню это ощущение: конец брака, отношений, этапа жизни — как острая нехватка кислорода.

Однако после развода вы не обратились к психотерапевту, как это принято в США.

Н. К.: Мой отец — профессиональный психолог. И всегда, еще в детстве, когда я ходила в католическую школу, а исповедь там была закон, говорил мне: «Ник, совершенно нормально иметь секреты. Есть вещи, которые только твои и ничьи больше, ты имеешь право никому их не демонстрировать». Я тогда решила не обращаться к терапевту, чтобы не «выговорить» досуха свою жизнь, потому что, когда много говоришь о ней, она как-то. уменьшается в размерах, в масштабе. Я предпочла самоанализ. Искала причины своей зависимости.

Н. К.: Важна сама попытка найти.

Вы считаете, что только семье вы обязаны возвращением к жизни?

Н. К.: Нет, еще и роли Вирджинии Вульф в «Часах» — благодаря ей я поняла страдание другого человека. То, что переживала я, имело причину по преимуществу во внешних обстоятельствах. То, что пережила она, было внутренней безысходностью, личным тупиком. Когда сам оставляешь себя, это хуже, чем когда тебя оставляют. А еще мне помогли дети. Можно укрыться одеялом с головой, свернуться калачиком, уткнуться носом в спинку дивана и решить, что так ты пролежишь до смерти. Но когда к тебе подходит некто шестилетний и спрашивает: «Мам, а завтракать будем?» — приходится вставать, готовить завтрак и начинать день. А с ним и новую жизнь.

Похоже, что чувство ответственности — одно из главных для вас?

Н. К.: Пожалуй. Мама всегда говорила: не стоит очень уж стараться быть примерной девочкой. Но мне хотелось бы закончить жизнь, не сделав ничего, о чем бы я всерьез сожалела. Я была неплохим ребенком и, кажется, родителей не подводила. Но во мне есть это: испытать новое, узнать, каково оно, почувствовать жизнь, мир — и все самой. Потом, бывает, захватывает чувство вины.

А я так устроена: я должна признаться, признать свою вину, если хотите, публично. Большинство взрослых людей живет иначе. У них есть какой-то изолированный резервуар, где хранятся их чувство вины, их сожаления, их страхи. У меня такого резервуара нет.

Это не связано с тем, что вы воспитаны в католических нормах? С идеей искупления?

Н. К.: Дело в другом. Возможно, это вид одержимости, но я хочу быть собой, настоящей. Чтобы мне было нечего скрывать. И мне нечего скрывать. Да, я сложный человек и сложная женщина. Но, уверяю вас, в моей жизни не происходило и не происходит ничего особенно захватывающего. По-настоящему захватывающее происходит в моей голове. Фантазии — значительная часть моей жизни. Я люблю лежать одна в темноте и размышлять. Конечно, хорошо лежать в темноте в чьих-то объятиях, но у меня никогда не было возможности наслаждаться этим долго. Да я и возненавидела бы себя, если бы начала бояться одиночества в темноте. Я радуюсь ему.

Как вы думаете, откуда в вас эта повышенная ответственность?

Н. К.: По натуре я рассеянна и мечтательна. Но вот родители у меня. Социальная озабоченность — одно из главных их свойств. Они люди левых убеждений. Папа — врач и психолог, но значительная часть его жизни — защита прав наемных работников. Мама — убежденная феминистка. Она до такой степени всегда настаивала на нашей с сестрой самостоятельности, что мы порой чувствовали себя едва ли не отверженными. Мама настаивала, что не будет нянчиться с нами, считала, что мы должны быть во всем независимыми. Вот пример. Я приходила из школы с жалобами на прозвища. А уже в четвертом классе я достигла метра 75 сантиметров и к тому же была бледна, как бумага, — в Австралии-то, в раю бронзовотелых серфингистов! За все это меня дразнили Цаплей. Так вот, я приходила в слезах из школы, а там ждала мама-феминистка, которая честила меня за то, что я завишу от мнений посторонних и от навязанных неизвестно кем стандартов! Кроме того, мама боролась с моей леворукостью. Тогда было принято переучивать левшей на правшей, мне это давалось со слезами, а родители считали, что надо, и не потому, что надо быть правшой, а потому что нужно «учиться преодолевать себя». Вообще мама очень строго нас контролировала. Когда в 14 лет я снималась в своем первом фильме, она пришла на съемки и была возмущена, что я там ем всякую нездоровую пищу. Я готова была сквозь землю провалиться — так мне было стыдно, что меня мама контролирует. А сейчас я точно так же контролирую Беллу: надень то, не ешь это. Недавно я просто услышала в своем голосе мамины интонации. Ну эти «дочки-матери», видимо, неизбежны.