Стокгольмский синдром: почему заложники любят своих мучителей

Им угрожают, с ними жестоко обращаются. Тем не менее заложники часто объединяются со своими захватчиками. Иногда даже становятся друзьями. Парадоксальный феномен называется Стокгольмским синдромом. Что же за ним скрывается?

Жизни и заложника, и захватчика находятся под угрозой. Это создает неожиданную близость.

23 августа 1973 года Ян-Эрик Улссон ворвался в здание банка в центре Стокгольма, стреляя из автомата по стенам. «Вечеринка началась!»-крикнул 32-летний Улссон, уже отбывавший наказание за кражи, грабеж и побег из тюрьмы, шестидесяти служащим и клиентам, которым не посчастливилось оказаться в помещении банка. Вскоре на место происшествия прибыла полиция. Когда двое полицейских попытались войти в здание, грабитель открыл огонь и ранил одного из них. Вскоре Улссон отпустил 56 заложников и забаррикадировался с оставшимися четырьмя в хранилище.

Он потребовал три миллиона шведских крон, авто для побега, оружие и пуленепробиваемый жилет. Кроме того, он потребовал привести в банк своего бывшего сокамерника Кларка Улофссона. Полиция удовлетворила эти требования. Захватчик и его сокамерник постоянно угрожали застрелить заложников. За 131 час совместного пребывания в банке жертвы стали лояльны и солидарны с преступниками. Общественность следила за процессом благодаря телефонным интервью с заложниками и похитителями. Во время телефонного разговора одна из заложниц сказала шведскому премьеру, выбранному посредником при переговорах: «Меня подавляет, что полиция нападет и, возможно, убьет нас … Ян сидит здесь и защищает нас от полиции».

Через пять с половиной дней правоохранители пустили газ в хранилище. После того как преступники сдались и отпустили заложников, последние добровольно защищали заслоняли своими телами перед силовиками. Спустя недели жертвы оставались благодарны своим захватчикам, что те даровали им жизнь, ходатайствовали о помиловании и вовсе не проявляли злости и ненависти по отношению к мучителям. Наоборот, даже по прошествии многих лет они поддерживают контакт и даже навещают друг друга.

Для непосвященных подобная реакция заложников была и остается недоступной для понимания. Тем временем феномен получил собственное название: Стокгольмский синдром. Он описывает ситуацию, когда жертвы в исключительных, экстремальных ситуациях чувствуют привязанность к похитителям и сотрудничают с ними. В то же время заложники отказываются от помощи полиции и даже воспринимают её как угрозу. Случается также, что захватчики отвечают взаимностью на чувство солидарности со стороны жертв.

Этот феномен давно уже занимает не только ученых и полицейских. Стокгольмский синдром пробрался в кинематограф: в 19-м фильме Бондианы «И целого мира мала» 1999 года похищенная дочь бизнесмена влюбляется в своего похитителя и с его помощью мстит своему отцу. Сам синдром стал уже настолько общеупотребительным, что при любом захвате заложников сразу встает вопрос, не страдает ли жертва Стокгольмским синдромом.

Психологи и криминалисты нашли в 70-80-х годах научное обяснение феномену. Речь идет об «автоматическом, часто неосознанном, эмоциональном ответе на травму», которая неизбежно наступает у заложника. Подобно ребенку, полностью зависимому от родителей, заложник отрицает страдания, причиняемые преступником, и идентифицирует себя с ним, чтобы выжить. Однако сегодня исследователи предостерегают перед объяснением любого проявления Стокгольмского синдрома идентификацией с агрессором.

В конце концов, именно желание выжить принуждает заложника делать всё, что требует похититель-ведь он имеет абсолютную власть над жертвой и определяет, выживет ли она. Из-за этого меняется восприятие преступника. Следует добавить также, что в ситуации с захватом заложников и преступник, и жертва находятся в одинаковой ситуации: например, заперты в банке и окружены полицией. Они знают, что правоохранители в любой момент могут предпринять штурм и начать стрелять, что может привести к смерти и захватчика, и заложников.

Оба делят страхи и заботы, создаваемые совместной участью; долгие часы и дни они проводят в одном помещении. Нередко захватчик и жертва принимаются беседовать, рассказывать о своей жизни. Из-за этого может появляться чувство общности, впечатление, будто находишься «в одной лодке» с захватчиком, в то время как полиция снаружи воспринимается как угроза. Службы правопорядка и психологи учитывают во время переговоров возможное сближение заложников и преступников. В принципе, развитие личных отношений между преступником и жертвой не всегда нежелательно. Ведь так у захватчика появляется барьер, мешающий ему нанести вред своему пленнику. Американские исследователи даже советуют ФБР осторожно, но целенаправленно способствовать сближению: пленники становятся «человечнее» в глазах преступника, рассказывая, например, как сильно дети заложников любят своих родителей.

Хотя термин Стокгольмский синдром для обозначения сближения заложников и жертвы перешел в обиходную речь, ученые не особенно приветствуют это. Не каждая позитивная связь, которая устанавливается между преступником и жертвой, может называться Стокгольмским синдромом. Понятие «синдром» заимствовано из патологии и предполагает, что тот, кто сближается с преступником, автоматически должен быть болен или страдать каким-либо расстройством.

Такой термин годится лишь тогда, когда заложник помимо желания выжить и поскорей выбраться из заложников идентефицирует себя с преступников, сдруживается с ним, а в исключительных случаях вступает с ним в отношения и перенимает его цели-как, например, в случае с Патти Хёрст. Дочь медийного магната была похищена в 1974 году леворадикальной группировкой и использовалась для вымогательства 6 миллионов долларов для малоимущих американцев. Хотя её продержали 57 дней взаперти, это не помешало ей влюбиться в одного из террористов, вступить в группировку и принять участие в нескольких налётах, пока её не арестовали и не приговорили к семи годам заключения. До сегодняшнего дня случай Патти Хёрст остается ярчайшим примером Стокгольмского синдрома.