Станислав Шушкевич: еще за два часа до слома СССР не представлял, что мы на это пойдем

Накануне 25-й годовщины распада СССР, бывший председатель парламента Белоруссии Станислав Шушкевич рассказал корреспонденту ТАСС Виктору Дятликовичу, до каких пор питал иллюзии о возможности сохранить СССР, в какой момент разочаровался в Горбачеве и на чьей коленке был написан документ, разваливший Союз.

. 25 ноября 1991 года на заседании Госсовета СССР Михаил Горбачев бушевал: "Руководители республик в этот опасный момент занимаются политическими маневрами. Они должны были бы сказать откровенно, что не хотят больше Союза. . Идя на то, чтобы угробить государство, вы берете на себя тяжелую ответственность".

За несколько минут до этого сначала Станислав Шушкевич, а потом и Борис Ельцин резко раскритиковали очередной проект Союзного договора и отказались его парафировать. Горбачев даже покинул заседание. Буквально полчаса спустя Шушкевич и Ельцин согласовали свою встречу в Беловежской Пуще, и через две недели Советского Союза не стало.

— Станислав Станиславович, что случилось 25 ноября 1991 года на том заседании Госсовета? Почему вы отказались парафировать вроде бы уже согласованный Союзный договор?

— Согласованного варианта не было. Горбачев принес очередной проект договора, все мы — главы республик — начали его читать, обсуждать. Тут же сидели "первые" союзные юристы. И один из них, Владимир Кудряшев, академик, говорит: "Михаил Сергеевич, вы нам только политически скажите то, что хотите сделать, а мы вам юридически коридор обеспечим". Меня эта раболепная фраза возмутила, я подумал: "Как вы, юристы, можете обещать поддержать любое его пожелание по договору?"

При этом я вижу, что в договоре все напутано, что написано "конфедерация", а, по сути, речь идет об унитарном государстве, о том же Советском Союзе, где Политбюро ЦК КПСС просто заменили президентом. Но скажи я Горбачеву напрямую, что он путает ординарные понятия, это же будет оскорбление.

И я довольно мягко высказался в том духе, что мне же этот договор отдавать на ратификацию в парламент, а там сейчас все умные собрались, доктора исторических наук, философских, они же меня пинать начнут, что я не разбираюсь в том, что подписываю.

Следом за мной слово берет Ельцин и как бы говорит мне: "Вот ты слабак, не можешь прямо сказать. Смотри как надо". И заявляет, что российский парламент не готов ратифицировать концепцию единого союзного, даже конфедеративного государства, прямо разносит, ругает проект. И так ругает, что Горбачев встает и уходит с заседания.

Мы сидим, молчим. И Ислам Каримов говорит: "Станислав Станиславович, Борис Николаевич, вы нас поссорили с президентом СССР, вы и идите, приводите его обратно".

И по дороге, пока мы ходили по Ново-Огареву и искали Горбачева, я пригласил Ельцина в Беловежскую Пущу. Удобный момент оказался.

— Нашли. Он в каком-то зале медленно поедал фрукты. Когда мы пришли, стал поедать активнее. Достал бутылочку армянского коньяка, налил нам по рюмке, себе, выпили, вернулись. Все было по-советски сделано, уважительно, красиво.

А договор так и не парафировали, отложили обсуждение со словами: "В следующий раз приедем, разберемся". Горбачев же не знал, и никто не знал, что следующего раза не будет.

— А вы знали? То есть заранее понимали, чем закончится ваша с Ельциным встреча в Вискулях?

— Нет, что вы. Я вам так скажу: даже уже в Вискулях, даже за два часа до подписания того, что мы подписали, я не чувствовал, что будет слом СССР.

Поймите, я жил в рамках мифа о великой советской империи. Ленин о царской России говорил как о гнилой стене, которую "ткни — и развалится". А в случае с СССР я думал: это же стена с ядерным оружием. Я же физик, я понимал лучше многих других, что это такое, понимал, что при наличии ядерного оружия никто атаковать СССР не будет, никто на такой риск не пойдет. А без такой атаки ничего и не случится. Дворцовый переворот мне не мыслился.

Я думал, преобразование политической системы будет происходить гораздо более плавно. Какие великолепные сдвиги были на Съезде народных депутатов СССР, когда мы отменили шестую статью Конституции о главенствующей роли КПСС. Мне представлялось, мы и дальше будем менять отдельные статьи, совершать эволюционный сдвиг.

Я, знаете, каким лозунгом в то время больше всего восторгался? Когда шел Съезд народных депутатов, мы жили в гостинице "Москва". Выхожу однажды, какой-то митинг у гостиницы и человек плакат держит: "Зачем парикмахеру министр?". Я подумал: "Господи, ну какие умные люди. И действительно, зачем?"

— И как же эволюция трансформировалась в беловежскую "революцию"?

— Я вообще Ельцина в Вискули пригласил, чтобы попросить у него бесплатный газ. Я, конечно, был сторонником рыночной демократии, сторонником гайдаровского подхода к экономике. Но именно в тот момент, накануне зимы 1991 года, быть чистым рыночником — значило действовать против белорусского народа.

Потому что быть рыночником — это значило покупать нефть и газ у России. Покупать! А за какие деньги? В бюджете их нет, кредит нам никто не даст, золотовалютных запасов тоже нет. А народ может замерзнуть. Раз мы не можем купить, значит, должны действовать антирыночными методами, по-старому, по-советски попросить Москву, чтобы нам бесплатно поставили дополнительные объемы газа и нефти.

К Горбачеву я за этим обращаться не хотел, понимал, что бесполезно. И мы сидели с премьер-министром нашим Вячеславом Кебичем и думали, как нам поступить. Я же пришел в политику из университета, я физик, у меня за спиной никого, никаких связей в союзном правительстве, чтобы по кабинетам походить, что-то выпросить. А с Ельциным я хоть и не был на короткой ноге, но мы были знакомы еще по Межрегиональной депутатской группе. И решили мы тогда с Кебичем заманить Ельцина к себе и уговорить его на дополнительные поставки газа.

Еще раз повторю: заманить не для того, чтобы Союз разрушать, а чтобы проблему по нефти и газу решить.

— Но почему все же заманили Ельцина, а не Горбачева? Думали, что президент СССР реальной властью уже не обладает?

— К тому времени с Горбачевым я никаких надежд уже не связывал. Да, в 1984 году он мне фантастически понравился, когда отвечал без бумажки, общаясь с журналистами. Но в 1986 году я потерял к нему уважение — после Чернобыля, когда он сначала отмалчивался, а потом выступил и откровенно врал о том, что происходило, имея всю информацию о реальных масштабах катастрофы.

А потом, когда он предложил сделать Янаева вице-президентом. Я понял, что с этими ребятами ловить нечего. Янаеву я задал вопрос на Съезде народных депутатов: "Какая тема вашей докторской диссертации?" И он мне отвечает: "Что-то там по троцкизму". Да если ты сам сделал диссертацию, ты помирать будешь, но ее тему не забудешь. У меня 33 кандидата защитились, и — я вас уверяю — каждый скажет свою тему, вспомнит, какие проблемы и сложности были. Значит, Янаев не сам делал. Обычный комсомольский работничек.

И когда Ельцин стал председателем Верховного Совета, когда был избран президентом, а потом утвердился после ГКЧП, я подумал, что это здорово. У меня была внутренняя убежденность: если есть лидер, за которым можно тянуться, к которому влечет, только тогда может быть достойное реформирование. И на тот момент для меня таким лидером был Ельцин.

— В России мало кто сейчас помнит, но в 1990 году, после павловской денежной реформы и повышения цен, именно Минск стал одним из центров стачек и забастовок. 100 тысяч рабочих тогда стояли в центре Минска и вы, кажется, были единственным представителем власти, кто к бастующим вышел и попытался с ними заговорить.

— Вам честно сказать? Я даже не помню, что тогда людям говорил, потому что когда вокруг 100 тысяч народу, а ты, по сути, единственный представитель власти. Причем какой власти? Я тогда был только заместителем председателя парламента, никакие экономические вопросы решить не мог. Рядом со мной постоял вице-премьер Мясникович, но он, кажется, вообще ни слова бастующим не сказал.

— Но настроение площади вы почувствовали?

— Если вы о судьбе СССР, то именно в тот момент я не почувствовал, что люди хотят слома Союза. Конечно, были в протесте ребята из Белорусского народного фронта — эти хотели.

Я о политике тогда много общался не только на площадях. У меня было колоссальное количество друзей в Москве: в МГУ, в других вузах. И я, когда стал народным депутатом, всех их объехал. Все удивлялись, как меня в политику занесло. И мы многое обсуждали. Все, конечно, приветствовали перемены, но чтобы звучали требования о быстрых и решительных изменениях — такого не было.

— То есть никто не сказал, давайте, мол, побыстрее покончите в этим СССР?

— Нет. И то, что СССР развалился, — не мы его развалили, а ГКЧП.

— Я помню заседание парламента Белоруссии, когда уже после поражения ГКЧП коммунисты голосовали за собственный запрет. Хотя они же имели в Верховном Совете БССР подавляющее большинство. Удивительно было наблюдать, как как люди запрещают самих себя. Вы вели то заседание. Находите объяснение тем их действиям?

— Во-первых, партийную номенклатуру сильно пугнули уже протесты 1990 года.

Я и тогда понимал, что самая трусливая часть населения — это партийная номенклатура, которая имеет много благ, но несет малую ответственность. И они так испугались подавления ГКЧП, что готовы были прикрыть и собственную партию, и все что хочешь.

Хотя, конечно, очень сильно на них тогда давил и Белорусский народный фронт, у которого было всего процентов 10–15 мест в парламенте, но его депутаты поносили коммунистов как могли, очень сильный прессинг устроили и своего добились.

— Вы говорите, они испугались? Но что это был за страх? Не физической ведь расправы они боялись?

— Как коммунисты себя вели, когда были у власти? Когда их не слушают, когда им сопротивляются, то ответные действия — вплоть до 58-й статьи, измена родине. И они ожидали, что раз эта вот "шайка" демократическая пришла к власти, то и с ними будут поступать так же. И с их стороны было желание умиротворить ситуацию, пусть даже и проголосовав за собственный запрет.

Ожили они где-то к лету 1993 года, когда попытались меня свалить с должности председателя парламента. Но я тогда тоже уже был не мальчик, знал, как ими манипулировать. Они набирали достаточно голосов, чтобы отправить меня в отставку, но слишком уж заранее начали отмечать будущую победу. И пока они ходили по буфетам, я поставил вопрос на голосование, шести голосов не хватило. А это было последнее заседание перед летними каникулами - я тут же закрыл заседание и распустил парламент до осени.

— И зачем вам были нужны эти манипуляции? Так прикипели к власти?

— Нет. Я же понимал, что на следующем заседании они меня все равно завалят. Но я затягивал этот процесс, чтобы состоялся визит в Беларусь Билла Клинтона (на тот момент — президент США. — Прим. ТАСС). Для меня это был критерий: будет Клинтон здесь, о Беларуси будут знать, можно будет надеяться на какую-то помощь. И только это удерживало меня на посту.

Я знал, какая помощь была оказана Польше. У меня были очень хорошие контакты с поляками — еще с 1974 года, когда в Ягеллонском университете в Кракове я читал курс по ядерной электронике. Я ездил в Польшу и на семинары и видел, как меняется страна.

В какой-то момент там на полках магазинов были только уксус и спички. На одном из семинаров мне вручили гонорар за выступление и сказали: срочно трать, потому что завтра вечером эти деньги будут уже не деньги.

На тот момент у нас все было лучше, все пассажирские поезда, которые ехали в сторону Польши, были забиты товарами, в том числе контрабандой: спирт, сигареты.

Я как-то с этим столкнулся: еду в поезде и чувствую такой потрясающий запах спирта. Оказывается, наши белорусские женщины контрабандный спирт возили в полиэтиленовых мешочках, вшитых в куртки. А польские таможенники тонкой иголочкой эту одежду прокалывали, и спирт вытекал.

У меня в купе вскрыли навесной потолок и достали оттуда 3000 пачек сигарет. Мне это не приписали, конечно, — кто-то заранее делал такие закладки.

А через несколько лет ситуация поменялась на обратную: уже белорусы ездили в Польшу за покупками.

— Почему в Белоруссии самые, пожалуй, сильные ностальгические настроения в отношении СССР?

— В первую очередь, наверное, от того, что уровень жизни в Беларуси в советские времена был повыше, чем в других республиках. Ведь когда просчитали по мировым стандартам советский ВВП на душу населения, БССР была на первом месте, не имея практически никаких природных ресурсов. Конечно, если сравнивать с европейскими странами, это все равно был низкий уровень, но белорусский народ не столь требователен, может, как другие, не научен благополучию. Люди очень умело адаптировались к советским реалиям и их многое устраивало.

И еще надо сказать, что белорусская номенклатура больше, чем в некоторых других республиках, заботилась о жителях. У нас не было таких высокопоставленных коммунистов, как Шеварднадзе, Алиев, которые попали на самую верхушку советской власти. Но местных руководителей компартии зачастую уважали. Даже сегодня попробуйте сказать людям что-то против Петра Машерова (первый секретарь ЦК КПБ в 1965–1980 годах. — Прим. ТАСС) — на вас очень неодобрительно посмотрят. Умел он себя поставить, всегда вел себя так, чтобы нравиться людям.

Хотя потом, когда я получил возможность изучить переписку руководства компартии, понял, что это был только внешний эффект. Другие секретари ЦК КПБ отстаивали наши интересы перед Москвой, а Машеров. Вот Виктор Гришин (член Политбюро ЦК КПСС в 1971–1986 годах. — Прим. ТАСС) пишет ему: срочно поставить 9 тысяч поросят в Москву к Новому году. Для нашего сельского хозяйства это убийственно, а Машеров пишет резолюцию: поставить — и точка.

— Наверное, вы согласитесь, что даже в 1991 году в СССР оставался серьезный общественный запрос на сохранение страны. Сторонники Союза вспоминают тот же апрельский референдум. В Вискулях, подписывая Беловежские соглашения, не ловили себя на мысли, что вы игнорируете мнение и волю народа?

— Если говорить о референдуме, то, во-первых, он не был повсеместным — в некоторых республиках не проводился. Во-вторых, вопрос, вынесенный на референдум, был недостойный, подлый вопрос. По сути, у людей спрашивали: либо вы хотите быть счастливыми в Союзе, либо несчастными в разделенных его частях.

А насчет легитимности Беловежских соглашений — по белорусской Конституции я имел право подписывать международные соглашения, но должен был потом поставить любой договор на ратификацию в парламенте. Если ратифицируется, вступает в действие, если нет, то я политический труп. Парламент Беловежские соглашения ратифицировал.

В 2011 году Швеция рассекретила некоторые документы из своей дипломатической переписки 90-х годов. И мне вот что понравилось: оценивая наши действия, шведские дипломаты называли Беловежские соглашения "шедевром легитимной дипломатии конца второго тысячелетия" — кажется, именно такая формулировка там присутствовала. И любой неангажированный суд подтвердит нашу правоту.

— Я имел в виду, скорее, не юридический аспект, а моральный.

— А с точки зрения морали есть хорошее объяснение нашим действиям: таким образом была предотвращена гражданская война на территории СССР или уменьшено категорическим образом желание достигать силой чего-то.

— Почему "кончину" СССР зафиксировали именно вы, Ельцин и Кравчук? Почему не какая-нибудь другая конфигурация, допустим Ельцин—Назарбаев—Каримов?

— А Ельцин на такое не пошел бы, мне кажется. Мы же были учредителями СССР. Четвертый учредитель — Закавказская Федерация — исчез, у него не было правопреемника.

Да мне кажется, и не пошли бы среднеазиатские лидеры на такой шаг. Я много с ними общался, и у них был, конечно, другой склад характера.

Когда я на Госсовете СССР высказывал свою точку зрения, резко не соглашался с Горбачевым, я действовал, исходя из университетской привычки — у нас на научных семинарах все были равноправны: и студенты, и профессора. А по мнению среднеазиатских лидеров, я, наверное, вел себя неподобающе. После очередной моей размолвки с Горбачевым подошел ко мне Сапармурат Ниязов и говорит: "На нас с вами, Станислав Станиславович, печать Аллаха, нельзя волнения возводить в ранг требований". И такой почтительный, доброжелательный, милый человек, он как бы пожалел меня, посоветовал воздержаться от дурных поступков.

Прекрасные отношения были у меня с Аскаром Акаевым — все-таки мы оба выходцы из научной среды. И я был шокирован, узнав, что он поверил, что является прямым потомком Чингисхана. Каримов. Из среднеазиатских лидеров я его уважал больше всего, хоть узбекская оппозиция меня за это не любит. Приехал я как-то в Ташкент, хлопок выбивать для наших текстильных предприятий. Мы с ним там много говорили, ходили на рынок, общались с людьми. И я понял, что если Беларусь созрела для демократии, то в Средней Азии даже не феодализм, а клановое общество еще.

Особая статья — Нурсултан Назарбаев. По-восточному он — мудрый, а по-нашему — хитрый. Он ведь тоже должен был прилететь в Вискули. Но это известная история, что долетел до Москвы и "пропал" — Горбачев пообещал ему пост союзного премьер-министра, он и не полетел в Вискули.

Через несколько дней после подписания Беловежского соглашения он заявляет, что не подписал бы их. Вот, думаю, какое счастье, что ты к нам не прилетел. Потому что если бы он не подписал, то и соглашения не было бы, у нас ведь принцип консенсуса работал. Это не помешало ему в Алматы, когда мы подписывали соглашение о создании СНГ, настоять, чтобы авторами соглашения считались все страны, а не так, что Россия, Беларусь и Украина — создатели Содружества, а остальные — присоединившиеся.

— Но если вы договаривались о встрече с Ельциным только по газовым вопросам, то как в Вискулях должны были оказаться Назарбаев и Кравчук? Значит все-таки что-то кроме газа и нефти собирались обсуждать?

— Это было просто стечение обстоятельств. Изначально, как я и говорил, мы преследовали частную цель — обеспечить поставки нефти и газа. В Вискулях, кстати, были и министры энергетики, и представители топливных компаний — мы сформировали делегации именно чтобы вести энергетические переговоры.

И Кравчука мы позвали для чего? Чтобы не получилось такое подковерное мероприятие. Чтобы украинцы не обиделись, мол, белорусы потащили одеяло на себя, себе что-то выторговали, а про нас, негодяи, забыли. И я подумал: переговоры втроем — гораздо труднее, но зато потом не будет этих разговоров, что мы за спиной у других о чем-то с Россией договариваемся.

А Назарбаева мы позвали, когда уже поняли, что политические вопросы выходят на первый план.

— Тем не менее многие утверждают, что Сергей Шахрай и Геннадий Бурбулис в составе российской делегации приехали уже с наметками Беловежских соглашений и ни о каком газе разговаривать не собирались.

— Шахрай и Бурбулис внесли, конечно, большой вклад в подготовку этих решений. Но все же обсуждение мы начали с газовых вопросов. Потом уже в неформальной обстановке обсуждали проблемы с Союзным договором, что вообще происходит в экономике.

И именно тогда Бурбулис произнес эти слова: "А почему бы нам не согласиться, что СССР как геополитическая реальность перестает существовать". Меня точность и гениальность этой формулировки поразила. Соглашение было придумано за ночь с 7 на 8 декабря. Гайдар как-то сказал, что многие положения Беловежских соглашений написаны на его коленке. Так оно и было.

Утром 8 декабря нам представили проект из 18 статей. Рассматривали каждую. Пока не принимали консенсусом, не шли дальше. Но самая эффективная доработка, обработка наших замечаний, новые формулировки — это была работа Гайдара и Шахрая. Гайдар не стеснялся никакой работы: черной, гадкой, примитивной редакторской — какой хотите. И все умел. Шахрай оказался на редкость грамотным юристом. Очень эффективно работали и другие, тот же Козырев. Его знание канонов дипломатии нам помогло.

— Существует много мифов о событиях в Вискулях: и о чемоданах с деньгами, на которых вы "сидели", чтобы в случае чего сбежать в Польшу, и о пьянстве, и о том, что первому позвонили президенту США, а не Горбачеву. Вы, наверное, уже устали их опровергать?

— Да, это обсуждают уже четверть века. Причем все эти разговоры пошли от тех, кого там и рядом не было — или вообще в Вискулях, или жили они в гостевых домиках далеко от основной резиденции и в переговорах никак не участвовали. Меня первое время это возмущало. Особенно когда буквально через несколько дней в Лондоне вышла какая-то книжка одного нашего деятеля эмиграции, в которой рассказывались "подробности" о том, как мы все пили беспробудно и только поэтому подписали.

А про разговоры с Горбачевым и Бушем тоже давно известно, что звонить мы начали одновременно: Ельцин — в Вашингтон, а я — в Москву. Только Ельцина почему-то сразу с Бушем соединили, а у Горбачева было столько секретарей и помощников, которым надо было знать, зачем я тревожу Михаила Сергеевича, что когда он мне ответил, Ельцин Бушу уже все рассказал.

Сейчас я уже только смеюсь над этими слухами и обвинениями, что мы "развалили великую страну". Да, у нас были великолепные достижения. Но Союз был развален до нас — его развалила КПСС своим неумелым управлением и добил ГКЧП. А мы нашли способ избежать гражданской войны.

Все империи распадались. С этой точки зрения и СССР распался бы рано или поздно. Но все империи последних тысячелетий распадались кровавым образом, хоть Карла Великого вспомните, хоть любой другой пример. И все колошматили друг друга. А здесь империя, которая все равно была обречена, которая распалась бы кровавым образом, прекратила свое существование мирно.

— Но вы же не забываете, что к этому мирному развалу вело много кровавых событий, происходивших до 1991 года?

— Да. Но это по большей части были внутренние конфликты в союзных республиках. Мы остановили кровавые события между субъектами распада, за независимость от СССР с оружием в руках не воевал никто.