Франсуа Тайад: «Понимание современного искусства приходит в общении»

В 50 километрах от Парижа в лесу неподалеку от загородной резиденции французских монархов — дворца Фонтенбло — находится один из самых необычных музеев, недавно ставший центром современного искусства. Это, собственно, и не музей вовсе, а монумент швейцарского скульптора Жана Тэнгли. «Циклоп» — так называется грандиозное сооружение — в 1987 году был передан в дар Франции, а с 1994-го функционировал как музей. Новая жизнь монумента началась в 2011 году, когда его директором стал искусствовед и куратор Франсуа Тайад. Директор Государственного музея-заповедника Василия Поленова искусствовед Наталья Поленова и критик, поэт, основатель издательства «Глагол» Александр Шаталов поговорили с Франсуа Тайадом о том, каков «Циклоп» на самом деле, чем живет центр современного искусства во французской провинции, и об опыте восприятия современного русского искусства иностранцем. Текст опубликован на сайте «Артгид».

Наталья Поленова, Александр Шаталов: Для начала несколько слов о том, как складывалась судьба «Циклопа» до вашего назначения.

Франсуа Тайад: «Циклоп» — тотальное произведение искусства (оно одновременно и художественная работа, и музей, и своего рода интерактивный объект), созданное швейцарским скульптором Жаном Тэнгли, его женой Ники де Сен-Фалль и другими художниками без помощи каких-либо учреждений, что позволяло монументу находиться вне музеев или других институций. Однако в конце концов авторам все же пришлось передать свою работу в дар французскому государству (то есть учреждению), поскольку они хотели открыть монумент для публики, но это оказалось невыполнимым по целому ряду причин, в том числе из-за недостатка средств. Тогда же, в 1987 году, Жаном Тэнгли и Ники де Сен-Фалль для эффективного взаимодействия с государством была основана Ассоциация «Циклоп». На сегодняшний день скульптура принадлежит Национальному центру изобразительных искусств, но административные и другие вопросы по-прежнему решаются через Ассоциацию. Я был назначен на пост директора Ассоциации в 2011 году, чтобы разработать и воплотить в жизнь новую систему приема посетителей. До меня это учреждение возглавлял всего один человек.

Н.П., А.Ш.: В каком состоянии был «Циклоп», когда вы стали его директором, требовались ли какие-либо серьезные технические работы и административные преобразования?

Ф.Т.: Оказалось, что «Циклоп» в отличном техническом состоянии. Мне очень повезло — у монумента был прекрасный коллектив: профессиональный сварщик и администратор — женщина, работавшая в «Циклопе» с самого начала и знавшая его досконально, — который обслуживал скульптуру. Я стал третьим. И хотя я занимал пост директора, у меня не было ни заместителя, ни секретарши, и даже убирать свой кабинет приходилось самостоятельно.

Что же касается административной работы, ее было много. Я приходил в восемь утра и уходил в одиннадцать вечера. Но я дал себе полтора месяца, чтобы получить первые результаты, иначе все могло растянуться на годы. Это была каторжная работа, но она принесла плоды.

Н.П., А.Ш.: О реставрации и консервации «Циклопа» речи не было? Только о приеме посетителей?

Ф.Т.: Среди моих профессий есть и такая, которая называется «профилактическая консервация». Ее цель — определить факторы риска, приводящие к повреждению произведения искусства или износу архитектурного объекта, и предупредить их. Но в данном случае эти мои знания не понадобились в полном объеме. А вот опыт работы с посетителями (в одном из музеев я был заместителем директора по посещениям и связям с общественностью) и курирования выставок пригодился. Так же, как образование философа и искусствоведа. Когда была объявлена вакансия на пост директора «Циклопа», я сделал довольно смелое и рискованное предложение: превратить этот объект в центр современного искусства. Я представил программу и перечень художников, скульпторов и т. д., которые могли бы здесь творить. Идея заключалась в том, чтобы связать текущую художественную жизнь с таким объектом культурного наследия, как «Циклоп».

Н.П., А.Ш.: До вас делали шаги в этом направлении?

Ф.Т.: Практически нет, были, конечно, отдельные эпизоды, но именно я поставил это на регулярную основу.

Идея связи настоящего с прошлым занимает меня давно. Когда я был студентом, я чрезвычайно заинтересовался Россией, и фактически этот интерес стимулировал мою дальнейшую деятельность. В 1995 году я увидел произведение, которое меня просто потрясло. Это была инсталляция Ильи Кабакова «Мы здесь живем», выставленная в Центре Помпиду. Она стала одним из моих сильнейших художественных впечатлений за всю жизнь.

Как мы воспринимаем произведение искусства? Во-первых, оно доставляет нам интеллектуальное, концептуальное удовольствие. Во-вторых, это чувственное ощущение, нередко связанное с событиями из нашего собственного прошлого. Как будто ты заглянул в зеркало. Именно это и произошло с инсталляцией Кабакова. Я внезапно увидел, как жили мои родители. Я родился в парижском пригороде Обервилье, и у нас дома были такие же столы, такие же скатерти, посуда, практически такие же книги… Для меня это был шок. Это было чудом искусства, которое перенесло меня во времени. И тогда я решил поехать в Россию.

Тогда же я поступил в университет Сорбонна Париж VIII и в конце третьего курса начал готовиться к поездке. Я написал письмо нашему ректору Ирэн Сокологорской. Она знала Россию, ей удалось открыть несколько филиалов Парижа VIII в российских лингвистических институтах, от Москвы до Владивостока. Вообще, в нашем университете многие интересовались и занимались Россией. Так что возможность отправиться в Россию была. Так вот, я написал письмо — я хотел изучать русский язык, культуру и быт — но ответа не получил. И на второе тоже. Я послал третье, и, думаю, Сокологорской это надоело, и она наконец вызвала меня к себе. «Что ж, — сказал она, — вы хотите стать преподавателем — ассистентом по французскому языку? Это возможно». Она предложила мне на выбор Москву, Санкт-Петербург (а я просто бредил этим городом, это был город русских романов, русской литературы), Нижний Новгород и… Иркутск. Где это? Я посмотрел на карту — Сибирь, рядом с озером Байкал — и понял, что такую возможность упускать нельзя. В Москву или Петербург я бы еще мог когда-нибудь поехать — но в Иркутск? Так я начал в тамошнем ИнЯзе преподавать французский язык и литературу. И в какой-то момент я обнаружил, что известный искусствовед и художественный критик Жан-Ив Жуанне, бывший к тому же моим профессором в университете, вместе с Андреем Ерофеевым, заведующим государственной коллекцией современного искусства при музее «Царицыно», организует выставку «Безумный двойник» («Безумный двойник. Выставка смешного искусства» / Le fou dédoublé. L’idiotie comme stratégie contemporaine — международный проект 1999–2000 года, проходивший под лозунгом «Идиотия как современная стратегия». — Артгид). Я связался с Жан-Ивом, и он пригласил меня участвовать в этом проекте. Я отправился в Екатеринбург — даже не знаю, за сколько тысяч километров от Иркутска. Ехал я трое или четверо суток в плацкартном вагоне — очень интересно, я познакомился с массой людей, — и в Екатеринбурге оказалось, что Жуанне не смог приехать. Я остался один и начал помогать монтировать выставку. Там уже были Ольга Махрова, заместитель директора Французского культурного центра в Москве, и сам Андрей Ерофеев, который потом предложил мне стажировку в Государственном центре современного искусства, где я и проработал почти год, с 1999-го по 2000-й.