". не синтамид, не азафен": новые стихи

На виду у злата и булата возле патриаршего болота та еще пастушка свою телку теребит за титьки: «Ну же, моя милая, не бычься; я вернулась - на сосцах наколки, на резцы наколоты малявы, мною обретен пароксизмальный дискурсивный опыт там, где всяк надзорен и наказан; ты же пахнешь молоком и мясом, пахнешь гендерно неблизким потом, ты мычишь, мычишь, в глаза не смотришь, - ты меня теперь не любишь?»

А в палатах зуево-орешных на виду у Вечных и Всевышних пишет борзокрылый чистописка верному подпаску: «Милый Виля, давеча в Лицею приходила Волка. Злая, Виля! Пахнет обесчещенной салфеткой под кроватью, кучерявым потным мясом. Пахнет крупным выебоном, Виля! С ней ее молочные подсоски, Публий и Отребий: что ни вечер, их чирок и дятел бедного воробышка пугают черным аудитом - Лесбии же все оффшорно: погоди, еще предложит гостье наши грудку, крылышко, корейку, выменем качнет, встряхнет бубенчик, - от стыда Пенат побагровеет, Фебу со Свободой станет тошно, - все пойдет, как нужно.

То-то, Виля; каменные бабы, - попытайся, высеки такую; cтанем же держаться воедино. «Here, lupa-lupa-lupa-lupa: Виля будет третьим», - правда, Виля? Cкажем в трои веки: мы с тобою полторы калеки - это втрое больше, чем один я; мы боимся каждой новой щелки, тусклые лицейские осколки, в рыхлом чреве завывают волки; наши клювики перепиздели, крылышки сопрели: ты чирикнул, я тебя ретвитнул, провернул и выт-нул, но ведь ты не Корчак, я не Гашек, - остается Мнишек: только то и маем за душою, что нам наши телки намычали меж волосяных подушек предарестной ночкой; cлышишь, крестики звенят на выях? – это Леська с Милкой побежали собирать нам передачки, по семнадцать месяцев под стенкой бить коленкой об коленку. (- А и страшно ж, Виля, нынче воют! - - Ладно воют - страшно подвывают)».

Выпь, красотка, прокричи вприсядку; сигаретка, разменяй мне сотку; клейся ближе, милая облипка; полно лезть, беретка, на пилотку, не гони, покровка, на петровку, балаклавка, не гноби чернавку, - не быкуйте, девки: потерпите - наши клетки хрупки, пароксизмы редки, шатки валки, у дверей портвейные осколки, лунным светом розочка мерцает, освещая птичкам ту дорогу, по которой ходят круг за кругом от окна к параше. Та еще пастушка моет спину, ставит свечку Лáденке и Кону, мягко стелит, щедро подстилает, ждет, скучает, точит клык о стену, cмотрит в лес. Над лесом небо в клетку, в птицеловью сетку.

. Ночь буреет. Месяц набухает. То, что намокает, багровеет. Некоторым светит. Тихо надрывается невеста у любимой коблы на трех пальцах: - Не ложись за него, Леся, - он тебя заспит и не заметит! (Под когтями черный мел с небесной гарью, с дортуарной пылью.) - Кто это, родная, там скребется за железной дверью? - Это Виля. - Впустим Вилю.

всякая безвоздушная невесомая тварь. Ст. Львовский

Выстрел в воздух внутри крота с тетивы из рваного рукава от жилетки Трифона-праотца выпускает норный дух из мальца и впускает Дух Божий. Вот сей Дух ползет по-пластунски внутри крота рваной норою сырою, пробирается к селезенке: скоро, скоро ошую от него встанет гем, одесную глобин над венцом засияет билирубин тетралицые макрофаги устроятся за спиною петь лимфопоэзное, нутряное, чтобы крот подрагивал на басах. Видите — как крота-то подбрасывает на басах? А вы думали — ну что крот? безвоздушная тварь, ободрал и в рот. А мы говорим: нет. Ну и что, что у вас глад? - и у нас глад; всякий демон гладен на свой лад: мы и нечисть норную до нутра проедим и крота проедим, и отца проедим и жилеткины рукава проедим ничего неверным не отдадим ничего неверным не отдадим

* * * Друг мой Петр, как вьюга разыгралась! Как обводит нас смертным хороводом, поднимается царскими столбами, - за четыре шага тебя не вижу.

Только голос твой всхлипывает сквозь вьюгу: «Упаси нас, Господи, и помилуй». Друг мой Петр, Господь ли тебе заступник? Коли руки твои красны от крови, не отбелишь Господними снегами, не утрешь слезы покровами вьюги, не согреешь горла платком метельным.

- О, мои товарищи, сиречь братья, я не стал бы плакать по Катерине, ни по страсти черной и непробудной, ни по родинке тайной и пунцовой, - ибо есть у нас, братия, нынче бремя поважнее любви, тяжелее смерти.

Лишь тогда я лью ледяные слезы, когда вспомню, что Катькин цыпленок умер. Он такой был прелестный и веселый, он протягивал ручки мне навстречу, он меня слюнявил, смешил и тешил, - наш с Катюшей пичуга ясноглазый, наш цыпленок, воробушек, поросятко. А потом он ступил на ту дорогу, По которой, увы, нельзя вернуться. Тут-то Катя пошла умом немножко. Тут-то Катя пошла налево-право. Тут-то все и пошло через колено.

* * * О, всё, что ты прежде амоксициллин, теперь лишь лурасидон, мой друг. О, все что мы атропин и релпакс, теперь ламектал, любовь моя. Нет, не желай другого царя, не желай себе никакой жены, не говори дурным языком, не синтамид, не азафен