Прочитайте онлайн Ночная дорога | Часть 14

Джуд казалось, что они провели в больнице несколько дней, а на самом деле меньше тринадцати часов. Пока она дежурила в палате Зака, новость об аварии разлетелась по всему острову. Вечером начались телефонные звонки. Джуд ответила на первые, стремясь хоть чем-то заняться, чтобы не думать все время о потере, но почти сразу поняла, что совершила ужасную ошибку. Слушая бормотание в трубке и обещания поддержки, она улавливала в голосах людей облегчение и радость: слава богу, это случилось не с их ребенком! А слова «я так вам сочувствую» она уже слышать не могла, они буквально доводили ее до бешенства, чего раньше с ней никогда не случалось. Гнев оказался ядовитым.

В конце концов она выключила трубку, засунула ее подальше в сумку и попросила Майлса отвечать на звонки. Она беспрестанно пила кофе, который ее держал на взводе, словно беговую лошадь на старте. Мать двойняшек, у которой остался только один ребенок.

Она шла по ярко освещенным коридорам, ничего не видя перед собой. Она больше не могла сидеть у Зака, разговаривать с Майлсом или пойти посмотреть на Мию. Ее существование теперь определялось тем, что было ей недоступно. Вот она и двигалась все время, то всхлипывая, то затихая, сжимая в руке пачку бумажных носовых платков, превращавшихся в мокрые серые комки.

— Джуд! — Она услышала свое имя, словно издалека, и растерянно подняла голову. Где она находится?

Перед ней стояла Молли, прижимая к животу сумку с вещами для ночевки. Без косметики, в спортивных штанах и белом кардигане, с волосами, торчащими как пики в разные стороны, она выглядела такой же потерянной, как Джуд.

Молли неловко к ней шагнула, выронив сумку, которая упала с глухим стуком. Молли пинком отправила сумку в сторону и заключила Джуд в объятия. Когда Молли начала плакать, Джуд показалось, будто она улетает, растворяется, и только объятие подруги удерживает ее в этом коридоре.

— Не договаривай, — сказала Джуд, высвобождаясь из рук Молли. — Прошу тебя. — Глаза оставались сухими, в них словно насыпали песок, но зрение было размытым. Теперь она видела, где оказалась, — возле входа в приемную.

Молли попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Я привезла тебе кое-что из одежды. Зубную щетку. Все, что пришло на ум.

Джуд кивнула. Меньше всего на свете ей хотелось стоять здесь, делая вид, что все в порядке, но и уйти она тоже не могла.

В приемной она увидела женщин, сидящих рядом. Они наблюдали за Джуд с расстояния. Это были женщины с острова, те самые, вместе с которыми она работала в различных комитетах, играла в теннис, обедала. Женщины, с которыми она делила и материнские заботы, и дружбу. Соседки, подруги, знакомые. Они узнали об аварии и пришли помочь, чем смогут. В трудные времена эти женщины сплачивались, чтобы помочь друг другу. Джуд знала все это, потому что была одной из них. Если бы погиб чей-то ребенок, Джуд отложила бы все дела в сторону и была бы рядом.

Им нужно было поддержать ее, Джуд это понимала, но ей было все равно.

Как ей внушить им, что той Джуд Фарадей, которую они знали, больше нет? Она уже не была той женщиной, которая отзывается на любую беду.

Она не была надежным другом, каким всегда себя считала. Она больше не была смелой. Случись сейчас война, она не повела бы всех в атаку, не бросилась бы накрыть своим телом гранату.

Она окаменела, так будет вернее.

Другого слова не подобрать. Остатки сил — скользкие и маленькие, словно рыбка в руке, которую не удержать — ушли на то, чтобы управлять эмоциями. Она не понимала, как ей принять сочувствие, как не отстраняться от людей. Пришлось притворяться, что она справляется.

— Они здесь ради тебя, Джуд, — сказала Молли. — Чем мы можем помочь?

Помочь. Эти женщины помогали друг другу, совершая невозможное.

Джуд сделала глубокий вдох и попыталась выпрямиться. Попытка не удалась, и она снова согнулась. Тем не менее она вцепилась в руку Молли и пошла вперед, шаг за шагом.

Женщины в приемной поднялись, как по команде.

Джуд позволила им окружить себя, обнять. Она не хотела видеть их слез, но женщины плакали, удерживая тем самым ее от рыданий.

Джуд оставалась среди них столько, сколько могла, ощущая отчаянное, ледяное одиночество. При первой же возможности она убежала на дрожащих ногах обратно в тихую палату Зака.

Следующие двадцать часов она почти не выходила в коридор, зная, что люди там, ждут, расхаживают, перешептываются — Молли с мужем, Тимом, еще несколько соседей и ее мать, но Джуд это не трогало.

Они с Заком сидели вместе, тупо глядя в телевизор на стене и ничего не говоря друг другу. Пропахшую антисептиком палату заполняло только отсутствие Мии, и только об этой потере им хотелось говорить, но не было сил найти слова, поэтому они сидели молча. Единственный раз они переключили канал, когда начались новости. СМИ подхватили историю аварии, но ни Джуд, ни Зак не могли вынести дикторского текста. Майлс, к счастью, прервал поток звонков спокойным «без комментариев».

Наконец, во вторник утром, выписали Зака.

По дороге домой Майлс не переставая говорил. Он старался «идти дальше», влиться в поток новой жизни, но ни Джуд, ни Зак его не поддержали. Все попытки Майлса натыкались на пустое место на заднем сиденье, и в конце концов он сдался, включив радио.

«…на Пайн-Айленд в аварии погиб подросток…»

Джуд выключила радио, в машину вернулась тишина. Она обмякла в кожаном кресле, с включенной на максимум печкой, чтобы наконец-то согреться, и тупо смотрела в окно, как паром входит в порт. Она настолько погрязла в горе, что почти не разглядела знакомый островной пейзаж, но потом вдруг узнала, где находится.

Майлс свернул на Найт-роуд.

— Черт, — буркнул он. — Привычка.

Деревья по обе стороны дороги были похожи на великанов, закрывших упрямое июньское солнце. На обочинах дороги залегла глубокая тень. На одном из высоких деревьев гордо восседал орел, что-то высматривая внизу.

Они свернули на крутом повороте и оказались на месте аварии. На сером асфальте остались следы заноса. Дерево треснуло, полствола лежало на боку. У основания возник целый мемориал.

— О боже, — произнес на заднем сиденье Зак.

Джуд хотела отвернуться, но не смогла. Овраг между дорогой и сломанным деревом был завален букетами, мягкими игрушками, школьными флажками и фотографиями Мии. Рядом с дорогой был припаркован вагончик со спутниковой тарелкой на крыше: местное телевидение. Джуд заранее знала, что передадут вечером в новостях: кадры с подростками, детьми, которых она знала еще щербатыми, с детского сада, они понесут на место аварии сувениры, собранные за их короткую жизнь, держа в руках зажженные свечи в стеклянных сосудах, и у них будет испуганный вид.

А что случится потом со всеми этими мягкими игрушками, которые здесь лежат? Наступит осень, дождь лишит их красок, а это место станет еще одним напоминанием потери.

«Меньше мили», — подумала она, когда Майлс свернул на гравийную дорогу к дому.

Миа погибла совсем рядом с домом. Ребята могли бы дойти пешком…

У дверей появилось еще одно место поклонения. Друзья и соседи украсили вход цветами. Когда Джуд вышла из машины, в нос ей ударил сладкий пьянящий аромат, но некоторые цветы уже увядали, их лепестки свертывались и темнели.

— Избавься от них, — сказала она мужу.

Он посмотрел на нее.

— Они красивы, Джуд. Они означают…

— Я знаю, что они означают, — резко сказала Джуд. — Люди любили нашу дочь — девочку, которая больше никогда не вернется домой. — У нее перехватило горло. Она не могла смотреть на эти цветы.

Она бы сделала то же самое для любого соседского ребенка и также плакала бы, покупая букеты и раскладывая их перед домом. И ее бы терзало невероятное чувство потери и острое сладостное облегчение от сознания, что с ее детьми все в порядке. — Они все равно скоро завянут, — наконец проговорила она.

Майлс сгреб ее в объятия.

Зак подошел к родителям, прижался к Джуд. Ей хотелось обнять сына, но она чувствовала себя парализованной. Все силы уходили на то, чтобы просто дышать этим приторным цветочным запахом.

— Она любила белые розы, — сказал Зак.

От этих слов Джуд накрыло новой волной горя. Как так вышло, что она не знала этого про собственную дочь? Столько часов провела в саду, а так и не посадила ни единой белой розочки. Она посмотрела на цветы, высаженные у входных дверей. Георгины, циннии, розы всевозможных цветов, кроме белого.

В приступе гнева она сгребла все цветы и понесла в лес за гараж, где швырнула их прямо в заросли.

Она уже хотела повернуться, когда ее взгляд привлекло какое-то белое пятнышко.

На самом верху цветочной горы лежал нераскрытый бутон розы цвета свежих сливок.

Джуд пробиралась сквозь кустарник, крапива хлестала ее по лицу и рукам, обжигая кожу, но она не обращала внимания. Она подняла одинокий бутон, крепко зажала в дрожащей руке, почувствовав укол шипов.

Она услышала голос Майлса, который звучал все ближе. Сжимая одинокий стебель, она оглянулась.

В приглушенном солнечном свете он выглядел изнуренным и хрупким. Она увидела ввалившиеся щеки и его тонкие пальцы, протянутые к ней. Он взял ее за руку и помог идти. Она посмотрела в серые глаза мужа, которые когда-то были для нее единственным настоящим прибежищем, но увидела в них только пустоту.

Они прошли в дом, ярко освещенный огнями и жарко натопленный.

Первое, что заметила Джуд, зеленый свитер, висевший на антикварной вешалке у двери. Сколько раз она просила Мию забрать свитер к себе в комнату?

«Обязательно, Madre. Честное слово. Завтра…»

Она отпустила руку мужа и хотела потянуться за свитером, когда услышала голос матери:

В дверях стояла Каролина в элегантной серой блузке по фигуре и черных брюках. Она протянула руки к Джуд, обняла ее. Джуд надеялась найти в материнском объятии утешение, но оно оказалось таким же холодным и бездушным, как все между ними.

Джуд отпрянула как можно быстрее и сложила руки на груди. Внезапно ее пронзил холод, хотя в доме было тепло.

— Я убрала еду, — сказала мать. — Твои друзья проявили отзывчивость. В жизни не видела столько запеканок сразу. Я все спрятала в морозильник, в фольге, надписав название и дату. Кроме того, сделала все распоряжения о похоронах.

Джуд резко вскинула голову.

Мать встревоженно посмотрела на нее.

— Я пыталась помочь.

— У нас не будет никаких похорон, — заявила Джуд.

— Не будет похорон? — переспросил Майлс.

— Помнишь похороны твоих родителей? А я помню отцовские похороны. Ни за что не захочу подобного для Мии. Мы не религиозны. Я не собираюсь…

— Не нужно быть религиозным, чтобы устроить похороны, Джудит, — сказала ее мать. — Бог свидетель…

— Не смей упоминать при мне Бога. Он позволил ей умереть.

Каролина побледнела, отпрянула, и тогда весь гнев Джуд испарился, оставив ее без сил. Она едва могла стоять.

— Мне нужно поспать, — сказала она. Сжимая в руке сумочку Мии и одинокую белую розу, она повернулась ко всем спиной и, спотыкаясь, направилась в спальню, где рухнула на кровать.

Из сумочки Мии выпали вещички и разлетелись по дорогим простыням.

Розовый модный кошелек — подарок на последнее Рождество. Блеск для губ, кривой и растрепанный тампон, смятая двадцатидолларовая купюра, полупустая пачка жвачки, использованный билет в кино. Внутри кошелька осталась фотография Зака, Мии и Лекси, сделанная на школьном вечере.

Если бы только она обняла Мию в тот раз, сказала, как ее любит. Или запретила бы идти на вечеринку. Или хотя бы научила своих детей, что алкоголь опасен даже на самых веселых и безобидных вечеринках. Или настояла, что сама их отвезет. Или вообще не покупала детям машину, или…

Список сожалений оказался бесконечным, он давил своим грузом. Джуд закрыла глаза.

Дверь спальни открылась и закрылась.

К кровати подошел Майлс — она поняла, что это он, но не повернулась к мужу, не открыла глаз. Он лег рядом, притянул ее к себе. Она почувствовала, что он гладит ее по волосам, и вздрогнула от его прикосновения, снова ощутив ледяной холод.

— Твоя мать ушла, сказав на прощание, что понимает, когда она нежеланный гость, что, конечно, никак не соответствует истине.

— Ты впервые им интересуешься.

— Не учи меня горевать, Майлс. Я и без того делаю все, что могу.

— Я так и не посадила белых роз, — тихо произнесла она. — Ну почему я не спросила Мию, какие цветы ей нравятся? Почему не узнала?

Майлс продолжал гладить ее по голове.

— Так нельзя, — сказал он. — Пересматривать прошлое, перепахивать жизнь заново в поисках ошибок. Это нас убьет.

Она кивнула, почувствовав, что снова подступили слезы.

Боже, как она устала плакать, хотя еще даже не начала. Она прожила без дочери неполных три дня. Остаток жизни теперь казался пустыней Гоби.

— Мы должны устроить похороны, — тихо сказал Майлс.

— Потому что так полагается?

— Потому что это нужно Заку и мне.

Джуд зарылась лицом в подушку, не давая пролиться слезам.

— Ладно, — сказала она, заново переживая горе. — Теперь я хочу поспать. — Она закрыла глаза.

Майлс вышел из комнаты и прикрыл за собою дверь.

ПЬЯНОЕ ВОЖДЕНИЕ ПРИВЕЛО К ГИБЕЛИ

Восемнадцатилетняя девушка из Пайн-Айленд погибла вчера поздно ночью в дорожной аварии на Найт-роуд.

Как сообщают власти, Миа Фарадей, выпускница средней школы Пайн-Айленда, была выброшена из машины, когда «форд мустанг» врезался в дерево.

Водитель, восемнадцатилетняя Алекса Бейл из Порт-Джорджа, как утверждает источник, находилась в то время в состоянии алкогольного опьянения. Еще один пассажир, Закари Фарадей, брат погибшей, получил травмы.

Офицер полиции Пайн-Айленда Рой Эйвери «устал сообщать родителям местных подростков плохие известия». Он подчеркнул, что до этой последней роковой аварии произошла еще одна, в другой части округа, в результате которой погибла шестнадцатилетняя девушка из Вудсайда.

«Обе аварии случились на темных извилистых двухполосных дорогах, и оба водителя были пьяны», — сказал офицер Эйвери.

«Мы должны пресечь вечеринки подростков. Последствия подобного веселья трагичны. Каждый год с выпускниками происходят несчастные случаи на дорогах. В этом году со смертельным исходом».

Местное отделение общества «Матери против пьяных водителей» проявило к инциденту большой интерес. Президент Норма Элис Давидсон публично потребовала выдвинуть обвинение против молодого водителя. «Только более жесткие наказания заставят подростков обратить должное внимание на опасность», — сказала она.

Прокурор отказался прокомментировать, будет ли мисс Бейл предъявлено обвинение по статье «Убийство при вождении под воздействием алкоголя». Мемориальная служба по Мии Фарадей состоится в среду в церкви Благодати на Пайн-Айленде в 16:00.

По всему острову появились напоминания о смерти Мии: на школьной доске объявлений — «МЫ СКУЧАЕМ ПО ТЕБЕ, МИА»; на стене кинотеатра — «В ПАМЯТЬ О МИИ». Подобные плакаты можно было увидеть и в витринах магазинов, и в окнах автомобилей.

Но это было не самое худшее. Идя по Мейн-стрит, Лекси оказалась во власти воспоминаний. Вот здесь, в «Танцующей кисти», они с Мией раскрашивали керамические тарелки, в кондитерской лавочке покупали леденцы, а в книжном магазине — книги.

Именно они помогли сблизиться двум одиноким девочкам, которые до встречи познавали мир издалека, через слова.

Можно, я присяду рядом?

Ева протянула Лекси клочок туалетной бумаги.

— Разве? — Она утерла глаза, с удивлением обнаружив, что слезы текли в три ручья.

Ева робко дотронулась до ее руки.

Юридическая контора располагалась недалеко от Мейн-стрит, в обсаженном деревьями четырехугольном дворе, где в остальных зданиях размещались магазин пряжи, антикварная лавка и картинная галерея.

Маленький, приземистый домик из кирпича с большими окнами и ярко-синей дверью, на которой висела табличка: «Скот Джейкобз, адвокат».

Лекси последовала за Евой в контору. В главной комнате стоял большой дубовый стол и три пластиковых стула, на стене висела черно-белая фотография в рамке — коряги на прибрежном песке. За столом сидела усталого вида пожилая женщина в очках в черной роговой оправе.

— Ты, должно быть, Алекса, — сказала секретарша. — А я Би.

— Здравствуйте, мисс Би. Это моя тетя Ева.

— Вы можете обе зайти в кабинет.

— Ты готова? — прошептала Ева на ухо Лекси.

Лекси покачала головой.

Они пошли по узкому коридору, миновали конференц-зал.

В дальнем кабинете за большим стеклянным столом сидел моложавый мужчина. Когда они вошли, он поднялся. В мятом синем костюме и застиранной розовой рубашке он, похоже, был как раз тем адвокатом, которого они могли себе позволить, хотя, разумеется, на самом деле их бюджет вряд ли выдержал бы любого защитника. У него были длинные волосы не по моде, слегка растрепанные, и, видимо, он давно не брился, но карие глаза смотрели по-доброму, сочувственно.

— Здравствуйте, — сказала Лекси, шагнув вперед, чтобы пожать его пухлую, слегка влажную руку.

Лекси опустилась на один из стульев, стоявших перед столом. Ева, поставив сумочку на пол, заняла соседний.

— Спасибо, что согласились принять нас, — сказала тетя.

Мистер Джейкобз сложил ладони домиком и внимательно посмотрел на Лекси.

— Вы оказались в плохой ситуации, мисс Бейл. Ваша авария подняла здесь целую бурю. Региональная организация «Матери против пьяных водителей» настроена воинственно. Они хотят сделать из вас пример.

— Что это значит? — не поняла Лекси.

— Они думают, что если вы угодите в тюрьму, это послужит подросткам уроком. И многие хотят, чтобы их дети усвоили этот урок.

— В тюрьму? В тюрьму? — Лекси показалось, будто пол под ней проваливается.

— Но ведь она всего лишь ребенок, — сказала Ева.

— Ей уже восемнадцать. Это делает ее взрослой, а во время аварии она была пьяна, как официально установлено. Разумеется, в ее возрасте допустимым пределом является ноль целых, ноль десятых.

— И что, девочек посылают в тюрьму за подобные аварии? — спросила Ева.

— Если присутствовал алкоголь в крови, то могут. Также могут присудить условный срок и общественные работы. В этом деле много потенциальных решений, много возможностей. Вот для этого я здесь: направить и защитить Лекси.

— Так что я должна делать? — тихо спросила Лекси. Сама идея потрясла ее до глубины души. Происшедшее казалось несчастным случаем. Однако это было преступление. Только теперь она поняла, сколько всего ей придется вынести, и перспектива ее ужаснула.

— Бороться? Но ведь я села за руль пьяной.

— Это была не ваша машина, к тому же в вашей крови нашли меньше алкоголя, чем у тех двоих, — сказал Скот. — Тут не нужен особый специалист, чтобы восстановить всю картину. Вы решили, что безопаснее всего машину вести вам. Присяжные тоже, бывает, пьют. Они поймут, что такое может случиться с любым. Мне придется нанять детектива, но вы определенно заявите в суде, что невиновны. В прошлом году я защищал человека, убившего в подобной ситуации двоих, но с моей помощью его оправдали. Битва не проиграна, пока не проиграна.

Оправдали. Невиновна. Как же она сможет посмотреть в лицо Заку в суде и заявить, что невиновна? Как она сможет посмотреть в лицо любому на острове и произнести эти слова?

— Но ведь Миа мертва. Я не могу делать вид, что я не виновата.

— Тюрьма — это не выход, Лекси. Поверьте мне. — Он сложил несколько документов, запихнул их в конверт. — Вот план: выступить перед школьниками и поделиться своей историей. Я все устрою. Это произведет хорошее впечатление, если вы возьмете на себя ответственность за свои действия. Докажите обществу и СМИ, что вы способны повлиять на подростков, оставаясь на свободе. — Он печально улыбнулся. — Я знаю историю вашей жизни, Лекси. Люди не останутся равнодушными к тому, через что вам пришлось пройти.

Он открыл папку и заглянул в нее.

— Ваша мать, Лорена Бейл, в первый раз попала под арест в восемьдесят шестом, когда вам было три месяца от роду. Вы сменили семь приемных семейств за первые четырнадцать лет жизни. Каждый раз, когда ваша мать выходила из реабилитационного центра или тюрьмы, она возвращалась за вами. Суды все время предоставляли ей шанс. — Он поднял взгляд. — У вас была тяжелая жизнь, Лекси. И вы находились с матерью, когда она умерла от передозировки.

Лекси с трудом сглотнула. К этому воспоминанию она старалась никогда не возвращаться.

— Присяжные проникнутся к вам сочувствием. Поверьте, я о вас позабочусь. Договорились?

— Сколько вы стоите? — поинтересовалась тетя Ева.

— Я работаю один, Ева. И я не могу себе позволить заниматься этим делом на общественных началах. Не стану вам лгать. Расходы будут большие. Но я постараюсь беречь ваши деньги, где только возможно.

От этих слов Лекси стало нехорошо. Тетя и так работала по пятьдесят часов в неделю, чтобы оплачивать обычные счета. Как же она заплатит еще и адвокату?

— У меня есть накопления, — сказала Ева. — Страховка мужа.

— Нет, — сказала Лекси. — Эти деньги тебе на старость.

— Не спорь со мной, Алекса, — возразила Ева. — Это мои деньги, и я потрачу их как захочу.

Адвокат протянул через стол пару визиток.

— Если с вами свяжется полиция, или кто-нибудь из офиса прокурора, или еще какой-нибудь юрист, ни на какие вопросы не отвечайте, а просто дайте мой номер. Ничего не говорите. Повторяю это снова! Я сообщу им, что являюсь вашим представителем, и выясню, какие к вам вопросы. Если нам повезет, они не выдвинут против вас обвинения. Если нет… — Он пожал плечами.

Ева поднялась со стула, собираясь уходить.

— Благодарю вас, мистер Джейкобз.

— Обращайтесь ко мне по имени. Прошу вас. И не волнуйтесь, Лекси. Мы защитим вас от тюрьмы.

— Ты уверена, что должна пойти? — спросила Ева.

Лекси стояла у окна, глядя на улицу.

— Разве я могу не пойти на похороны моей лучшей подруги?

— Тебе придется нелегко.

— Я убила ее, — тихо произнесла Лекси. — Мне и не должно быть легко. — Она подумала, что теперь все для нее будет трудно, причем навсегда. Но это сделать нужно. Она обязана прийти туда, сгорая от стыда, и позволить своим друзьям увидеть результат пьяного вождения. А еще она должна взглянуть на Зака и его родителей в последний раз и сказать им, что и ей больно и горько.

Она ушла в ванную, присела на край ванны. Закрыла глаза и почувствовала рядом Мию. «Хочешь поехать ко мне домой после школы? Увидимся у флагштока… Она просто подошла ко мне, Madre, и спросила, нельзя ли присесть рядом… Подвинься, Зак-атака, ты притесняешь мою лучшую подругу…»

Лекси плакала, пока не выплакала всех слез. Потом набрала в легкие побольше воздуха и, медленно выдохнув, поднялась.

Чувствуя себя опустошенной и слабой, она переоделась в простые черные брюки, черные туфли без каблуков и голубой свитер из ангоры с короткими рукавами, подарок Мии.

В гостиной она увидела Еву, всю в черном, с встревоженным взглядом. Ева поглощала кофе, как делала всегда, если нервничала; это была одна из тех привычек, о которых Лекси теперь знала. Если Ева не могла закурить, а очень хотелось, она пила черный кофе, пока желание не пропадало.

— По-моему, плохая мысль. Что, если там будут репортеры?

— Рано или поздно все равно придется с ними столкнуться.

Ева с тревогой на нее взглянула, хотела что-то сказать, но потом передумала. Плотно сжав губы, чтобы не прорвались невысказанные слова, она вышла из трейлера и направилась к старенькому «форду».

Весь путь до острова они ехали молча.

Проезжая мимо школы, Лекси заметила доску объявлений. Теперь там висело: «Мемориальная служба по Мии Фарадей. Церковь Благодати. 16:00 сегодня».

На парковке перед церковью было много машин.

Ева заехала на свободное место и выключила двигатель.

Лекси вышла из машины. Сломанная рука болела, внутри все сжалось.

— Ты справишься, — сказала Ева, взяв Лекси за здоровую руку.

Внутри церкви собралось много подростков, родителей и учителей. У алтаря висела афиша. На ней Миа в костюме из «Однажды на матрасе». В расшитом бисером голубом лифе, со сценическим гримом, подчеркнувшим зеленые глаза, она выглядела сияющей и красивой молодой девушкой с блестящим будущим.

Лекси споткнулась, Ева продолжала идти.

Двигаясь по проходу, Лекси слышала, как перешептывались люди.

— …Лекси Бейл… надо же…

— …если она была лучшей подругой…

— Привет, Лекси, хочешь присесть сюда? Лекси!

Она оглянулась и увидела бывшую подружку Зака Аманду Мартин, сидевшую на скамье справа.

Аманда подвинулась, заставив своих родителей потесниться, освобождая место для Лекси.

Лекси села рядом с Амандой. Она взглянула в печальные глаза девушки, и они внезапно обе расплакались. В школе они не дружили, но теперь это не имело значения; вся шелуха отпала.

— Ты абсолютно ни в чем не виновата, — сказала Аманда. — И мне все равно, что говорят люди.

Лекси удивилась, насколько важными оказались для нее эти слова.

Аманда больше не успела ничего сказать — началась служба.

Священник произнес имя Мии, и все выпускницы, что сидели в церкви, ударились в слезы, и даже немалая часть ребят. Священник описал счастливую восемнадцатилетнюю девушку, которая была почти Мией, но не совсем. Он не сказал, что она похрапывала, когда спала на спине, или шевелила губами, когда читала, или любила держать свою подругу за руку, когда они бродили по торговому центру.

Слова священника она еще могла вынести. Но слайды, менявшиеся один за другим, совершенно ее уничтожили. Миа в розовой балетной пачке подняла руки над головой… Миа показывает в объектив фигурку Капитана Крюка и улыбается… держит за руку Зака, стоя в холодной воде океана, и гримасничает. На последнем слайде Миа была одна, в футболке сумасшедшей расцветки, укороченных джинсах, она улыбалась в камеру, показывая всему миру большие пальцы.

Лекси закрыла глаза, тихо всхлипывая. Заиграла музыка, но это была не та музыка. Мии ни за что не понравились бы заунывные торжественные аккорды. И почему-то от этого сознания становилось особенно больно. Тот, кто подбирал мелодию, не подумал о Мии. Здесь бы подошла какая-нибудь песня из диснеевского мультфильма, которая заставила бы Мию вскочить и начать подпевать, используя щетку для волос в качестве микрофона…

«Спой со мной, Лекстер. Мы могли бы создать ансамбль…» И Зак, смеясь, говорит: «Хватит, Миа, а то собаки уже завыли…»

Лекси хотела зажать ладонями уши, но слова шли изнутри, воспоминания неумолимо возникали одно за другим.

— Пора идти, — ласково сказала Аманда.

Лекси открыла глаза.

— Спасибо, что позволила посидеть рядом.

— Придешь на выпускной?

Лекси пожала плечами. Неужели прошло всего шесть дней с тех пор, как они с Мией и Заком репетировали в спортивном зале церемонию выпуска?

Люди двигались по проходу к двойным дверям. Лекси чувствовала на себе их пронзительные взгляды. Мимо проплывали хмурые лица. Родители смотрели осуждающе, ребята — печально, с сочувствием.

Под конец она увидела семью. Фарадеи сидели в первом ряду, тихие, застывшие, во всем черном. Проходя мимо, люди выражали им свои соболезнования.

Лекси подошла к ним, не в силах себя сдержать. Она двигалась против потока; скорбящие сердито смотрели на нее, расступаясь в стороны.

В первом ряду Фарадеи поднялись, как один, и отвернулись.

Ни Джуд, ни Зак ее не признали. Они просто смотрели не мигая невидящим взглядом, и по их лицам струились слезы.

Лекси сто раз репетировала, что им скажет, но теперь, перед лицом огромной потери и своей вины, она даже рта не могла раскрыть. Все трое отвернулись от нее и направились к боковому выходу.

К Лекси подошла Ева, и она повисла на тете, отдавая все силы, которые ей понадобились, чтобы сюда прийти.

— А вот его никто не осуждает, — с горечью заметила Ева. — Это несправедливо.

— Не он сидел за рулем.

— А ведь должен был, — сказала Ева. — Какой толк пообещать и не выполнить? Он тоже виноват.

Лекси помнила, как Зак посмотрел на нее в больнице; зеленые глаза, которые она так любила, потемнели не только от горя, но и еще от чего-то, еще более страшного. Она прочла в его взгляде и признание вины, такое же мучительное, как ее собственное.

— Этого недостаточно, — твердо заявила Ева. — Пошли.

Она взяла Лекси за руку и вывела из церкви. Лекси слышала, как люди перешептываются, обвиняя ее. Будь она меньше виновна, она бы согласилась с Евой, быть может, даже рассердилась на Зака, но никто так не обвинял ее, как она себя. И добавить тут нечего. Зак не сумел выполнить обещание. Она же сама приняла роковое решение. Чувство вины и раскаяния переполняли ее душу, так что места для гнева не осталось. Зак напился до потери пульса, проступок Лекси же был гораздо серьезнее.

— Жаль, мне не сказали, что идти на службу — плохая идея, — пробормотала Лекси, когда они выезжали с парковки.

— А если бы сказали, — добавила Ева, — разве ты бы послушалась?

Лекси вытерла глаза.

Джуд забилась в темную глубину лимузина. За окном начался дождь; капли барабанили по крыше, напоминая сердцебиение ребенка.

Она так глубоко погрузилась в свое горе, что когда открылась дверца машины, впустив серо-желтый свет, он обжег ее разъеденные слезами глаза, и она принялась растерянно озираться.

— Приехали, — сказал водитель, стоя у дверцы. Он предстал перед ней темным пятном на дожде, косой тенью под зонтиком. За его спиной Молли и Тим стояли в обнимку со своими взрослыми детьми.

— Идем, Закари, — велела ее мать, выпроваживая мальчика из машины.

Майлс проскользнул мимо Джуд и, выбравшись наружу, протянул ей руку.

— Иди, — сказала она, радуясь тому, что он не видит ее глаза за темными стеклами очков.

— Я догоню вас, — сказал Майлс Каролине, которая наверняка в ответ кивнула и зашагала прочь бодрым шагом, удостоверившись, что Зак стоит прямо и не плачет.

Это единственное, что запомнила Джуд о похоронах отца: отсутствие слез. Никто не плакал. Ее мать не позволила. Она обращалась с горем как с какой-то опухолью — несколько срезов, несколько швов, и ты опять как новенький.

— Нельзя не пойти, — сказал Майлс, присаживаясь на корточки рядом с машиной. Дождь бил ему в лицо, выпрямлял волосы.

— Джуд! — Он вздохнул.

Раньше в их доме часто звучал смех. Теперь в нем только вздыхали.

— Неужели ты думаешь, я не хочу быть сильной, чтобы выдержать это? — спросила она. — Мне самой стыдно, я хочу туда пойти. Я просто… не могу. Я не готова к тому, что ее опустят в землю. И я абсолютно не готова стоять рядом с тобой, пока ты будешь выпускать в небо розовые шарики. — Тут ее голос дрогнул. — Словно она где-то там наверху ждет, чтобы поймать их.

— Джуд, — устало повторил он, и она поняла.

Он хотел, чтобы она поверила, будто Миа находится в лучшем из миров, но Джуд не могла этого сделать.

Она понимала, чего ей это стоит — неспособность быть сильной, но ничего не могла изменить. От нее осталась одна пустота. Как бы она ни старалась (а если честно, одно только старание уже лишало ее последних сил), она все равно отсутствовала в доме, даже не была больше матерью.

Зак понимал, что она уже не та мама, как раньше, и обращался с ней так, словно она сделана из сахарной ваты. Он подходил к ней настороженно, тщательно следя, чтобы не обронить ненароком ни одного слова о Мии. Но иногда, желая ему спокойной ночи, она замечала тоску в его глазах, неприкрытую боль, которая пронзала ее насквозь. В такие минуты она протягивала к нему руки, но ей не удавалось обмануть сына. Он знал, что это не ее прикосновение, что матери вообще нет рядом, и когда она уходила, то видела, что ему становилось гораздо хуже, чем до ее попытки успокоить его.

— Ты разбиваешь Заку сердце, — сказал Майлс. — Сама знаешь. Ты нужна ему сегодня.

Джуд с трудом сглотнула.

— Знаю. И ничего не могу поделать. Я не в состоянии там выстоять. Ты видел, как они смотрели на нас во время службы? А я только и могла думать о том, как я их всех ненавижу с их здоровыми детьми. Я смотрю на людей и испытываю к ним ненависть. Я смотрю на Зака, но вижу только пустоту рядом с ним. Он половина целого, и мы все знаем это… Я теперь часто невольно обвиняю его. Если бы только он не напился… — Она прерывисто вздохнула. — Или если бы я не отпустила его в тот вечер…

— Прошло меньше недели, — резко оборвала она мужа. — И если ты мне скажешь, что время лечит, то, клянусь Богом, я убью тебя, когда ты уснешь.

Майлс долго смотрел на нее, а потом притянул к себе и обнял.

— Я люблю тебя, Джуд, — прошептал он ей на ухо, а она, хоть и крепилась, начала плакать.

Она тоже его любила. И Зака любила. Эта любовь затаилась где-то внутри. Она просто не могла до нее добраться.

— Я попрощаюсь с ней за тебя.

Она услышала, как щелкнула дверца, и вновь осталась одна. Слава богу! Она долго сидела, глядя в темноту, прислушиваясь, как дождь бьет по крыше, и стараясь ни о чем не думать, но присутствие дочери ощущалось во всем, в каждом вдохе, каждом взмахе ресниц. Наконец она украдкой полезла в свою маленькую черную сумочку и вытащила оттуда мобильный телефон Мии. Быстро оглядевшись, она нажала кнопку и выслушала запись, сделанную Мией, для пропущенных звонков:

«Привет! Вы дозвонились до Мии. Я сейчас занята и не могу с вами поговорить, но если оставите сообщение, я обязательно с вами свяжусь».

Джуд слушала ее снова и снова, иногда отвечая дочери, иногда просто плача. Она так увлеклась этим общением с Мией, что вскрикнула, когда открылась дверца. Она поспешно отключила телефон и убрала в сумочку, пока Зак забирался в лимузин. Глаза у него были красные и опухшие.

Джуд подвинулась к нему, взяла сына за руку. Ей не понравилось, как он взглянул на нее — словно удивившись, что она до него дотронулась, — и она захотела утешить его, но не нашла слов.

Долгая дорога домой прошла в молчании.

Ее мать сидела, сцепив руки на коленях, красивые глаза блестели от слез, так и не пролившихся. Джуд удивилась, что мать проявляет хоть какие-то эмоции. Еще неделю назад вид материнских слез мог бы ее поразить и заставить протянуть к ней руки. Но сейчас это ей было безразлично. Собственная боль пересилила все другие чувства. Это была горькая, унизительная правда, но тем не менее правда.

Когда машина остановилась у дома, Джуд вышла из нее и направилась к двери одна. Ей сейчас хотелось только спать. Должно быть, она произнесла это вслух, поскольку услышала, как мать сказала:

— Отличная идея. Сон поможет.

Джуд словно очнулась от этих слов.

— Поможет, говоришь? Неужели, мама?

Мать похлопала ее по руке. Правильный жест — вроде бы коснулась, а вроде бы и нет.

— Господь посылает нам только те испытания, которые мы способны выдержать. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь, Джудит.

Ее ослепил гнев. Это была одна из ее новых эмоций. Раньше она никогда не испытывала гнева, зато теперь он присутствовал в ней постоянно, став такой же неотъемлемой ее частью, как овал лица или цвет кожи. Она затрачивала огромные усилия, чтобы не проявлять его постоянно. Вот и теперь отвернулась от матери, прежде чем у нее вырвалось замечание, о котором она потом пожалеет, и направилась в дом.

На пороге она остановилась.

— Что? — спросил Зак, подходя ближе.

— Зеленый свитер Мии. Он висел вот тут. — Гнев Джуд превращался в панику.

— Он в стирке, — ответила мать. — Я собиралась постирать его вместе с…

Джуд бросилась в прачечную и зарылась в кучу грязной одежды, откуда извлекла свитер Мии. Поднеся его к лицу, она прижалась к мягкой шерсти, вдохнула запах Мии. От слез свитер намок, но она не обращала внимания. Не глядя на удивленных родственников, она прошла к себе, громко хлопнула дверью и повалилась на кровать.

Наконец, спустя, наверное, несколько часов, она услышала, как дверь открылась.

— Эй! — сказала Молли с порога. Она выглядела печальной и неуверенной в своем шикарном черном платье, перетянутом поясом, пока стояла там, заламывая руки. Серебристо-белые волосы, перехваченные тонкой лентой, были в беспорядке; надо лбом проступила полоска темных корней. — Можно войти?

— Мой запрет что-нибудь значит?

Джуд переползла к изголовью кровати, обитому шелком, и села, прислонившись к нему спиной.

Молли забралась на большую кровать, обняла Джуд и прижала к себе, как маленького ребенка. Джуд не хотела больше плакать, но разрыдалась.

— А ведь я когда-то считала себя сильной, — прошептала она.

— Ты сильная, — сказала Молли, убирая мокрую прядку волос за ухо подруги.

— Нет, — сказала Джуд, отстраняясь. — Я понятия не имею, кто я теперь такая. — Она не кривила душой. Все происшедшее выявило истинную ее душу: слабую, хрупкую. Совсем не такой женщиной она себя представляла.

А может быть, все не так. Может быть, она узнала теперь то, о чем не подозревала раньше: никакая она не добрая, заботливая, сострадательная и спокойная. Она злая, слабая и даже мстительная. А самое главное, она плохая мать.

В последнее время ее все злило. Солнечный свет. Здоровые дети. Родители, недовольные своими детьми. Лекси.

Джуд внезапно расхотелось, чтобы к ней прикасались. Она высвободилась из рук Молли и снова привалилась к изголовью.

— Она не пристегнула ремень, — неуверенно произнесла Джуд; прошло всего несколько дней, а Джуд успела узнать, что люди не хотят слышать про Мию. А разве могла она перестать говорить о дочери? Но стоило только упомянуть ее имя, как все устремлялись к двери.

— Расскажи, — попросила Молли, беря ее за руку и усаживаясь рядом.

— Спасибо, — сказала Джуд. — Никто не хочет про нее слушать.

— Я выслушаю все, что ты хочешь рассказать.

Джуд повернулась к подруге.

— Она всегда пристегивала ремень в машине.

Джуд прерывисто вздохнула и потянулась к ночному столику за бумажными платками. Это была ошибка, как она сразу поняла.

Внутри ящика, рядом с очками для чтения, лежала синяя бархатная коробочка с кольцом. Понимая, что не следует брать ее в руки, Джуд тем не менее поступила иначе.

— Что это? — спросила Молли.

— Подарок Мии по случаю окончания школы.

Молли секунду помолчала.

— Я собиралась вместе с ней подобрать камень. Устроить день для девочек. А после, может быть, сделать маникюр, педикюр. — От этих слов решимость Джуд дала трещину, и она разрыдалась.

— Ох, Джуд, — сказала Молли, снова ее обнимая.

Поддержка подруги должна была бы ей помочь, но Джуд ничего не чувствовала. Не сейчас, когда она смотрела на это красивое оригинальное кольцо с зияющими пустотой золотыми лапками…