Я - гражданин Советского Союза.

«Стихи о советском паспорте» знакомы нам с детства. Они получили широкую и повсеместную известность, приобрели значе­ние поэтического завещания Маяковского, лирической декларации прав советского человека.

обращается поэт к современникам и потомкам, откровенно гордясь тем, что в руках у него «молоткастый, серпастый советский пас­порт».

Гордость советским гражданством Владимир Владимирович Маяковский пронес через всю свою жизнь и передал новым поколе­ниям. Стихи были написаны в 1929 году после возвращении из последней поездки Маяковского в Париж. Однако сама идея стихо­творения и выраженное в нем чувство советского самосознания росли и крепли в сердце поэта год от года, выверялись его зарубеж­ными поездками и каждой новой встречей с Родиной.

Поэт много ездил, был в гуще событий и фактов стремительно развивающегося времени. В Москве, в Государственном музее Мая­ковского, экспонируется диаграмма его поездок по Советскому Союзу, с прочерченными маршрутами выступлений. Блиста­тельный оратор и полемист, он охотно выступал перед массовыми аудиториями, осуществляя необходимые для его работы контакты с читателями. «Мне необходимо ездить»,— признавался он в очерках «Мое открытие Америки». И свои поездки за рубеж рассматривал как продолжение той же работы писателя и гражданина.

«Я земной шар чуть не весь обошел»,— сказал Маяковский в поэме «Хорошо!», написанной к десятилетнему юбилею Октября. И это не только характерная для его стиля поэтическая гипер­бола, но и конкретно-историческая реальность. В 1922 г. Маяков­ский впервые выехал за границу. Он несколько раз был в Берлине, Польше, Чехословакии, нежно любил Париж, побывал в Мексике, на Кубе, дружил с поэтами и художниками этих стран.

Летом 1925 г. поэт приехал в Америку, около месяца прожил в ее крупнейших городах Нью-Йорке и Вашингтоне. Его, как бы мы сегодня сказали, убежденного сторонника научно-технической революции, понимавшего, что подлинное возрождение Советской России возможно лишь на прочной промышленной базе, впечатлила ин­дустриальная мощь Америки. У нас еще не было Днепрогэса, не было Магнитки и Кузнецкстроя. В русских деревнях пока как на чудо смотрели на электрические лампы, любовно называя их «лам­почками Ильича».

Бруклинский мост, как одно из чудес современной цивилизации, стал для советского поэта той высотой, тем критерием, с которыми он подошел к оценке социальных контрастов Америки и ее нрав­ственного климата. С бруклинской высоты она раскрылась поэту как гигантский «небоскреб в разрезе», а духовное убожество нью-йорк­ских обывателей напомнило дооктябрьскую российскую провинцию — «Елец аль Конотоп»:

и злость меня берет

за каменный фасад.

за 7000 верст вперед,

В Америке Маяковский остро ощутил силу духовного возрожде­ния, которое переживала его страна после победы Октябрьской революции. Отдав должное техническому прогрессу, он весьма кри­тически воспринял американский образ жизни и бросил свой «вы­зов» буржуазной Америке. «Я полпред стиха, и я с моей страною вашим штатишкам бросаю вызов»,— заявил он, противопоставив двухкилометровому Бруклинскому мосту, олицетворению индустри­альной мощи, «мост в будущее длиною во сто лет», переброшенный его страной «прямо к коммунизму». Как видим, Маяковский ока­зался не только «полпредом стиха», но и подлинным полпредом своей страны, провозгласив принцип мирного сосуществования и со­ревнования, о результатах которого мы можем судить сегодня, соперничая с Америкой в области технического прогресса и опере­жая ее в области социального прогресса, науки, культуры, покоре­ния космоса.

В «Бродвее», как бы выражающем прямодушный восторг человека, ошарашенного россыпью электрических огней, по­является строка, ставшая крылатой, которую можно составить эпиграфом ко всем стихай, написанным под впечатлением зарубеж­ных поездок Маяковского: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока».

О чем бы ни писал Маяковский, содержанием его поэзия была жизнь во всем многообразии проявлений, с солнечным светом и те­невыми сторонами (по его утверждению, нет тем «поэтических» и «непоэтических»), поэт писал и размышлял с позиций «собствен­ной гордости» советского человека, ощущая за собой стопятидесятимиллионный народ — таким было народонаселение нашей страны во времена Маяковского.

Маяковский мыслил широкими нравственно-этическими категориями и был убежденным поэтом-интернационалистом. Его поэзия общечеловечна в своем гуманистическом пафосе, в утверждении прекрасного и свободного человека, каким ему должно быть. Но общечеловеческое и интернациональное — не вневременные абст­рактные понятия, они рождаются на родине человека. Родиной Маяковского было первое в мире государство трудящихся. «Весной человечества», «молодостью мира», «страной-подростком» называл поэт свою юную Родину. Он жил в исторический период, когда еще лишь складывались социалистические нации.

Декабрь 1922 г. вошел в нашу историю как год образования Союза Советских Социалистических Республик. Это был важный этап на пути к расцвету социалистических наций, формирования в них национального и общечеловеческого. Закладывались не только экономические, социальные, но и нравственные основы историче­ской общности — советский народ. Маяковский понимал, что в его многонациональном государстве возрождение наций и их дальней­ший рост происходят во взаимодействии с русской культурой. Его размышления о национальном и общесоветском, о роли каж­дого национального языка в многоязыкой семье народов СССР и об особой значении русского, на котором «разговаривал Ленин», на­шли отражение в стихах «Казань» и «Нашему юношеству». В один из приездов Маяковского в Казань к нему в гостиницу «Казанское подворье» пришли молодые поэты со своими переводами «Левого марша» на татарский, чувашский, марийский языки. Это были первые переводы не языки народов СССР знаменитого стихотворе­ния Маяковского, обращенного к революционным матросам и стре­мительно облетевшего весь мир.

Поэт-романтик, страстно мечтавший о вселенском братстве, Мая­ковский был великим поэтом русского народа, великолепно чув­ствовал заложенные в русском языке лексические и интонацион­ные богатства и много сделал для его развития и образного обо­гащения. Но, прославляя братство и равноправие народов Советского Союза, Маяковский хотел, чтобы «товарищи юноши» не забы­вали о том, что ему самому было известно как свидетелю и очевидцу: «Когда Октябрь орудийных бурь по улицам кровью лился, я знаю, в Москве решали судьбу и Киевов и Тифлисов». Патриот своей страны, он был широк и объективен в оценках истории и современности, призывал молодежь учиться так же видеть и оценивать события:

Смотрите на жизнь

без очков и шор,

глазами жадными цапайте

что у вашей земли хорошо

и что хорошо на Западе.

Читая Маяковского, видишь, как от года к году развивался и обогащался в его поэзии образ Родины — России. Молодая Совет­ская Республика предстает государством многонациональным, бо­гатым своим историческим прошлым. «Красный цвет моих респуб­лик» — назвал он то главное, что, по его убеждению, определяет нравственную сторону любого поступка, каждого движения души, как в сфере социальной, так и личной, интимной. «Я не сам, а я ревную за Советскую Россию»,— скажет он в «Письме Татьяне Яковлевой», любимой женщине, уехавшей в Париж и не захотевшей вернуться на родину.

Это чувство советского достоинства, советской гордости, столь развитое у Маяковского, было следствием его удивительного слия­ния с революцией. «Революцией мобилизованный и призванный»,— сказал он о себе. Поэт огромного лирического дарования, он добро­вольно взял на свои плечи «чернорабочий» литературный подвиг поэта-гаэетчика и художника-плакатиста. Блистательными образ­цами газетно-публицистического жанра, разработанного Маяковским, стали публикуемые в этой книге стихи «О дряни» и «Прозаседавшиеся». Своевременность последнего была отмечена В.И.Ле­ниным, что утвердило Маяковского в правильности избранного им пути политического поэта, как он себя называл.

Высмеивая «вдрызг» бюрократов, подхалимов, взяточников, новоявленных «помпадуров» и «совмещай», он боролся за утвержде­ние своего «краснофлагого строя», за новые отношения в сфере социальной, профессиональной, нравственной.

О трудном счастье поэта, участника повседневной, будничной борьбы за социализм, Маяковский рассказал в поэме «Во весь голос», написанной в связи с его отчетной выставкой «Двадцать лет работы». Драматичен образ поэта, понимавшего, что не всем из его стихов, написанных на злобу дня, суждено бессмертие, многие умрут, но умрут как рядовые на фронтах революции. Лирик и романтик, он, по его признанию, «сам себя смирял, становясь на горло собственной песне», вытесняя из своей поэзии романсовые ноты и интимную лирику. «Письмо Татьяне Яковлевой» позво­ляет судить о силе этой вытесняемой им «песни» (он не опубликовал этого стихотворения).

Стихи В.В.Маяковского — драгоценный поэтический документ эпохи, запечатлевший возникновение новых отношений, удивитель­ное взаимопроникновение личного и общего в человеческом сердце. По масштабам мышления, по силе чувств он был человеком гряду­щего. Не случайно тема будущего занимает в его творчестве такое большое и важное место.

СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ

чертям с матерями

По длинному фронту

К одним паспортам -

доброго дядю выев,

как будто берут чаевые,

как в афишу коза.

снесет задаром вам.

смотрит на сыщика,

С каким наслажденьем

исхлестан и распят

что в руках у меня

чертям с матерями

из широких штанин

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Довольно жить законом,

данным Адамом и Евой.

Клячу историю загоним.

у броненосцев на рейде

ступлены острые кили?!

вздымает британский лев вой.

Коммуне не быть покоренной.

солнечный край непочатый.

шаг миллионный печатай!

Пусть бандой окружат нанятой,

стальной изливаются леевой,-

России не быть под Антантой.

Глаз ли померкнет орлий?

В старое ль станем пялиться?

у мира на горле

Грудью вперед бравой!

Флагами небо оклеивай!

Кто там шагает правой?

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ, БЫВШЕЕ С ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИМ ЛЕТОМ НА ДАЧЕ

(Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева,

27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,

в июль катилось лето,

на даче было это.

Пригорок Пушкино горбил

кривился крыш корою.

и в ту дыру, наверно,

спускалось солнце каждый раз,

медленно и верно.

вставало солнце ало.

И так однажды разозлясь,

что в страхе все поблекло,

в упор я крикнул солнцу:

довольно шляться в пекло!"

Я крикнул солнцу:

занежен в облака ты,

а тут - не знай ни зим, ни лет,

сиди, рисуй плакаты!"

Я крикнул солнцу:

без дела заходить,

на чай зашло бы!"

шагает солнце в поле.

Хочу испуг не показать -

и ретируюсь задом.

Уже в саду его глаза.

Уже проходит садом.

валилась солнца масса,

"Гоню обратно я огни

впервые с сотворенья.

гони, поэт, варенье!"

Слеза из глаз у самого -

жара с ума сводила,

Черт дернул дерзости мои

я сел на уголок скамьи,

боюсь - не вышло б хуже!

Но странная из солнца ясь

с светилом постепенно.

что-де заела Роста,

смотри на вещи просто!

А мне, ты думаешь,

идешь - и светишь в оба!"

Болтали так до темноты -

до бывшей ночи то есть.

Какая тьма уж тут?

мы с ним, совсем освоясь.

бью по плечу его я.

нас, товарищ, двое!

у мира в сером хламе.

Я буду солнце лить свое,

под солнц двустволкой пала.

Стихов и света кутерьма -

сияй во что попало!

во всю светаю мочь -

и снова день трезвонится.

до дней последних донца,

и никаких гвоздей!

Слава, Слава, Слава героям.

довольно воздали дани.

Утихомирились бури революционных лон.

Подернулась тиной советская мешанина.

из-за спины РСФСР

(Меня не поймаете на слове,

я вовсе не против мещанского сословия.

без различия классов и сословий

Со всех необъятных российских нив,

с первого дня советского рождения

наскоро оперенья переменив,

и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,

крепкие, как умывальники,

Свили уютные кабинеты и спаленки.

та или иная мразь,

за пианином обучающуюся, глядя,

от самовара разморясь:

К празднику прибавка -

и заведу я себе

как коралловый риф!"

"И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!"

На стенке Маркс.

На "Известиях" лежа, котенок греется.

А из-под потолочка

Маркс со стенки смотрел, смотрел.

"Опутали революцию обывательщины нити

Страшнее Врангеля обывательский быт.

головы канарейкам сверните -

канарейками не был побит!"

Чуть ночь превратится в рассвет,

вижу каждый день я:

расходится народ в учрежденья.

Обдают дождем дела бумажные,

чуть войдешь в здание;

отобрав с полсотни -

служащие расходятся на заседания.

"Не могут ли аудиенцию дать?

Хожу со времени она".-

"Товарищ Иван Ваныч ушли заседать -

объединение Тео и Гукона".

Исколесишь сто лестниц.

"Через час велели прийти вам.

покупка склянки чернил

ни секретарши нет -

на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на ночь,

на верхний этаж семиэтажного дома.

"Пришел товарищ Иван Ваныч?" -

дикие проклятья дорогой изрыгая.

сидят людей половины.

Где же половина другая?

От страшной картины свихнулся разум.

спокойнейший голосок секретаря:

"Оне на двух заседаниях сразу.

заседаний на двадцать

надо поспеть нам.

Поневоле приходится раздвояться.

С волнения не уснешь.

Мечтой встречаю рассвет ранний:

относительно искоренения всех заседаний!"

ступила в Кавказ,

и то б в похвалу.

загорел и носат,

веков девятнадцать назад,

вот в этот самый

и гитарист душой,

в многовековом поту,

и возделал мушой

не вспомнят ни зги.

царьки да князьки;

вот этой вот башни -

в пробоину скал

"Мхолот шен эртс

рац, ром чемтвис

в кровавой росе

я, мститель Арсен,

мутней, чем Кура,

французов чмокают в ручку.

угнетателей узы я,

под знаменем большевиков

но не старенькой нации,

грядущего мира Советов.

глупость - эдемы и рай!

в горы взвились.

но не кинто озорной,

поэтов грузинских дар,

всех песен в мире,

во всю трудовую прыть,

не жаль ломаний!

последний франк разменяв.

- В котором часу на Марсель? -

и умереть в Париже,

Леса и травинки -

на запад с востока -

(куда их строитель завез!)-

длиною до звезд,

и курьерский лифт.

И лишь замедляют

с каплями из носу,

не грудь, а доллар -

Хочешь под землю -

и дымам под рост,

на Бруклинский мост,

как барабанная дробь,

ту ди ласт дроп".

ну, я доложу вам -

мать моя мамочка!

Есть что поглядеть московской братве.

в конец не дойдут.

от Нью-Йорка города.

не сдерну с виска.

6 августа Нью-Йорк.1925 г

и мне не жалко слов.

как флага нашего материйка,

и разъюнайтед стетс

смиренный, на Бруклинский мост.

на пушках - жерлом

жирафу под рост -

так, пьяный славой,

так жить в аппетите,

на Бруклинский мост.

Как глупый художник

в мадонну музея

вонзает глаз свой,

сквозь Бруклинский мост.

до вечера тяжек

в прозрачном свечении окон.

с дребезжаньем ползут,

в буфет убирают посуду.

казалось, с-под речки начатой

под мостом проходящие мачты

не больше размеров булавочных.

мои видения встали -

разделает в лоск,

над пылью гибели вздыбленный мост,

как из косточек,

в музеях стоящие

рвалась на Запад,

взлетали по аэро.

по струнам - канатам,

аж звездам к ногам.

и стихи слагал по слогам. -

как в поезд глядит эскимос,

как в ухо впивается клещ.

Уходите, мысли, восвояси.

души и моря глубь.

кто постоянно ясен,-

Я в худшей каюте

всю ночь надо мною

покой потолка возмутив,

любить меня Марките?!

и франков даже нет.

препроводят в кабинет.

поживи для шику -

взбивая грязь вихров,

будешь всучивать ей

приходят к коммунизму

бросаюсь в коммунизм,

или послан к маме -

слов ржавеет сталь,

чернеет баса медь.

под иностранными дождями

уехавший за воды,

моей машины части.

чтоб меня, как цветочек с полян,

после служебных тягот.

чтоб над мыслью

с приказанием нависал.

чтоб сверхставками спеца

чтоб в конце работы

запирал мои губы

и с выделкой стали

о работе стихов,

И до самых верхов

из рабочих нор мы:

пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул.

Не загробный вздор.

как расплавленное лето,

В блюдечках - очках спасательных кругов.

Как я рад, что ты живой

дымной жизнью труб,

чай, котлами покипел.

в бытность человеком

со мною в дипкупе?

в печати сургуча,

болтал о Ромке Якобсоне

что через год всего

За кормой лунища.

просторы надвое порвав.

из битвы коридоровой

тянешь след героя,

светел и кровав.

В коммунизм из книжки

в книжке намолоть!"

оживит внезапно "бредни"

естество и плоть.

кровь, а не водица.

сквозь револьверный лай,

и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,

сквозь годы мчась.

Но в конце хочу -

других желаний нету -

встретить я хочу

мой смертный час

как встретил смерть

15 июля 1926 г., Ялта

На сотни эстрад бросает меня,

на тысячу глаз молодежи.

Как разны земли моей племена,

пот стирая с виска,

сквозь горло тоннеля узкого

И, глуша прощаньем свистка,

Березы от леса до хат

как будто слушаешь МХАТ,

из-под крыш соломенных,

Стихов навезите целый мешок,

снисходительно цедят смешок

с хвоста нарастав,

бежит на Ростов,

далеко за дымный Харьков.

на мильоны хлебных тонн -

их гладят рубанки,

а в хлебной охре

Ревем паровозом до хрипоты,

то головы сахара высят хребты,

ущельями, свист приглушив.

Снегов и папах седины.

Сжимая кинжалы, стоят ингуши,

и солнце льет йод.

узнаешь и метров за сто:

гуляют часами жаркими,

в моднейших шляпах,

в ботинках носастых,

аж цифры по-своему снятся им.

У каждого третьего -

и собственная нация.

забросив в гостиницу хлам,

спросил у хохла,

Когда ж переходят

Париж люблю сверх мер

(красивы бульвары ночью!).

и эдакое прочее!

шагавшим в огне и воде

кто был безъязык и гол,

свободу Советской власти.

Ищите свой корень

во тьму филологии влазьте.

Смотрите на жизнь

без очков и шор,

глазами жадными цапайте

что у вашей земли хорошо

и что хорошо на Западе.

не мажьте красные души!

взгляд - на Москву,

на русский вострите уши!

и негром преклонных годов

без унынья и лени,

я русский бы выучил

Октябрь орудийных бурь

в Москве решали судьбу

не державный аркан,

ведущий земли за нами,

не как русскому мне дорога,

а как огневое знамя!

не из кацапов-разинь.

дедом казак, другим -

в себе совмещав,

не очень натаскан -

что шведским мажь,

в карманах порыскав:

въямясь в нужду,

ворвались в дверь,

на крепость культур.

РАССКАЗ ЛИТЕЙЩИКА ИВАНА КОЗЫРЕВА

О ВСЕЛЕНИИ В НОВУЮ КВАРТИРУ

как мать произвела, родив.

Но больше всего

белее лунного света,

чем земля обетованная,

да что говорить об этом,

не тронешь рукой.

на кране другом -

Ни щи не радуют,

ни чая клокотанье.

А чайкой поплещешься -

и мертвый расхохочется

к социализму в гости,

блузу на гвоздик,

только что нету

рыб и пароходов.

И уж распаришься,

Тут - вертай ручки:

Ну уж и ласковость в этом душе!

не возьмет упадок:

с мокрого тельца

как зверь, мохнатым.

Чтобы суше пяткам -

извиняюсь за выражение,

в зеркало вправленное,

Свердловск, 28 января 1928г.

ПИСЬМО ТОВАРИЩУ КОСТРОВУ ИЗ ПАРИЖА О СУЩНОСТИ ЛЮБВИ

на Париж отпущенных строф

красавица в зал,

и бусы оправленная.

эту красавицу взял

знаменит в своей стране я,

не свадьбой мерить:

Что ж в подробности вдаваться,

мне ж, красавица,

чтоб кипеть крутей.

что жгут угольями,

что встает за горами грудей

и до ночи грачьей,

ревнуя к Копернику,

а не мужа Марьи Иванны,

Подымает площадь шум,

в записную книжицу.

а не свалят наземь.

выросли бы крылышки.

небесам на треть,

и горит оперенье его,

чтоб двум влюбленным

на звезды смотреть

которые глазом ослабли.

спиливать с плеч

до последнего стука в груди,

как на свиданье,

подступают в ропоте.

ПИСЬМО ТАТЬЯНЕ ЯКОВЛЕВОЙ

В поцелуе рук ли,

поездов до Барселоны.

в небесной драме, -

ревность двигает горами.

разговаривать стихами я.

за Советскую Россию.

на плечах заплаты,

выпрямишь не многих, -

из-под выпрямленных дуг.

иди на перекресток

и неуклюжих рук.

Оставайся и зимуй,

на общий счет нанижем.

или вдвоем с Парижем.

РАЗГОВОР С ТОВАРИЩЕМ ЛЕНИНЫМ

в напряженной речи,

Я встал со стула,

я вам докладываю

одеваем нищь и оголь,

отбиваться и отгрызаться.

отбились от рук.

в ручках сплошь

и в значках нагрудных.

по фабрикам дымным,

РАССКАЗ ХРЕНОВА О КУЗНЕЦКСТРОЕ И О ЛЮДЯХ КУЗНЕЦКА

К этому месту будет подвезено в

пятилетку 1 000 090 вагонов

строительных материалов. Здесь будет

гигант металлургии, угольный гигант и

город в сотни тысяч людей.

Стихи о советском паспорте (стр. 7), С двухспальным английским ле­вою.— Имеется а виду государственный герб Великобритании, на которой изображены лев и единорог, символы Англии и Шотландии. Что это за географические новости? — На протяжении XIX и начала XX вв. Польша не существовала как самостоятельное государство. Дубликат — второй экземпляр какого-либо документа, имеющий рваную с кии силу.

Левый марш (стр. 10),— Стихотворение переведено на многие иностран­ные языки как яркий образец советской поэзии первых лет революции. Написано дли выступления 17 декабря 1918 г. в Петрограде в Матросском театре, чем и объясняется подзаголовок «Матросам». Леевой — творитель­ный падеж от «леева» (неологизм от слова «лить»); стальная леева — поток пуль, снарядов.

Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче (стр. 12).— Летом 1920 г. Маяковский жил в дачной местности Пушкино под Москвой. Сиди, рисуй плакаты! – В то время Маяковский вел большую работу в Роста (Российской телеграфное агентство) над текста­ми и рисунками для агитплакатов («Окна» Роста). Ясь — неологизм от слова «ясность». Сонница — неологизм от слова «сон».

О дряни (стр. 16). Тариф — здесь; ставка, зарплата. Галифища — от «галифе», брюк особого покроя, широких в бедрах и обтянутых у колен. Реввоенсовет — коллегиальный орган высшей военной власти в СССР в 1918—1934 гг.

Прозаседавшиеся (стр. 18).— Стихотворение привлекло к себе внима­ние В.И.Ленина. В докладе »О международном и внутреннем положении Советской республики» на заседании коммунистической фракции Всерос­сийского съезда, металлистов 6 марта 1922 г. Ленин сказал: «Вчера я случайно прочитал и «Известиях» стихотворение Маяковского на поли­тическую тему. Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области. Но давно я не испытывал такого удовольствия с точки зрения политической и админи­стративной. В своем стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и изде­вается над коммунистами, что они все заседают и перезаседают. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно» (В.И.Ленин. Полное собр. соч. т. 45, стр. 13). Кто в глав, кто в ком, кто в полит, кто в просвет — сокращенное название одного учреждения: Главно­го политикопросветительного комитета Наркомпроса РСФСР, где Маяковский выпускал агитационные плакаты (продолжение «Окон» Роста). Со времени она — то есть с незапамятных времен (церковнославянское выражение «во время оно»). Объединение Тео и Гукона — нарочитая нелепость: Тео — театральный отдел Главполитпросвета при Наркомпросе, Гукон — главное управление коннозаводства при Народном комиссариате земле­делия.

Владикавказ—Тифлис (стр. 20). — Стихотворение связано с поездкой Маяковского летом 1924 г. по Крыму и Кавказу: Севастополь — Ялта - Новороссийск — Владикавказ — Тифлис. Я вспомнил, что я — грузин. — Маяковский родился в провел детские годы в Грузии. Архалук — легкий кафтан, собранный в талии. Карабах — верховая лошадь, выведенная в нагорном Карабахе. Ройльс («роллс-ройс») — модная в 20-е годы марка автомобиля. Муша (груз.) — рабочий, грузчик. Ираклии, Нины. Давиды — имена царей и цариц средневековой Грузии. Золотопогонник — презри­тельное название офицера Царской армии; Маяковский имеет в виду воен­ные действия царских войск против местных горских племен. Лишь тебе одной все, что дано мне с высоты богом — слова песни грузинского писателя Шалвы Дадианн (1874—1959). Арсен — Арсен Джоорджиашвили (1881 — 1906), грузинский революционер, убивший в январе 1906 г. царского кара­теля генерала Грязнова и казненный но приговору военно-полевого суда. Алиханов-Аварский М. (1846—1907) — генерал-губернатор Кутаисской губернии в 1905 г., убит в июле 1907 г. в Александрополе (ныне Ленинакан). В автобиографии «Я сам» Маяковский называет его «усмирителем Грузии». Какие-то люди, мутней, чем Кура. — имеются в виду грузинские меньшеви­ки, которые в годы гражданской войны вступили в сговор с французскими и английскими империалистами. В феврале 1931 г. меньшевистское пра­вительство Грузии было свергнуто и провозглашена Грузинская Советская Социалистическая Республика. Мадчари (груз.) — неперебродившее молодое вино. Эдем — но библейской легенде, земной рай. Кинто (груз.) — бродячий торговец, балагур. Зурна — восточный народный музыкальный инструмент. Шаири — форма классического грузинского стиха, которым написана поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» ( XII в.).

Бродвей (стр. 26). Бродвей — одна из главных улиц Нью-Йорка, на которой расположены конторы крупных торговых фирм и финансовых учреждений, театры, отели, рестораны. Чуингам (англ.) — жевательная ре­зинка. «Мек моней?» — «Делаешь деньги?» — вместо привета (примечание Маяковского). Собвей — американское название метро. Элевейтер — над­земная железная дорога на эстакаде. Гудзон, — река, в устье которой рас­положен Нью-Йорк. «Кофе Максвел гуд ту ди ласт дроп.» — реклама кофе: «Кофе Максвел хорош до последней капли». Гау ду ю ду! — привет при встрече (примечание Маяковского).

Бруклинский мост (стр. 29).— Построенный в 1867—1884 гг. Бруклин­ский мост через Ист-Ривер соединяет два района Нью-Йорка: Манхаттан и Бруклин. В те годы это был один из крупнейших подвесных мостов мира (длина около 2 км). Разъюнайтед стетс оф Америка — комическое усиление слов «Юнайтед стейтс оф Америка» (Соединенные Штаты Америки). Скит — жилище монаха-отшельника, уединенная обитель. Мерещь — неологизм от глагола «мерещиться», вечерний сумрак, придающий предметам фанта­стические очертания. Пустив по ветру индейские перья.— Имеет в виду истребление европейскими колонизаторами индейских племен Северной Америки, остатки которых были загнаны в резервации США и Канады.

Домой! (стр. 33).— Начато по пути из Нью-Йорка во Францию на парохо­де «Рошамбо» и закончено в Москве. Конец стихотворения связан с отчетный докладом ЦК ВКП(б) на XIV съезде, наметившим курс на индустриализацию страны (поэтому у Маяковского «с чугуном чтоб и с выделкой стали»). Генеральный секретарь партии И.В.Сталин выступил с отчетным докладом 18 декабря 1925 г., а на следующий день Маяковский прочитал стихотво­рение «Домой!» (под заглавием «Маркита») на вечере в Политехническом музее. Сверхставками спеца.— В 20-е годы спецами называли людей, обла­давших специальными познаниями в какой-либо области науки или техники и потому получавших за свою работу повышенную зарплату («сверхставки»). Выше довоенной нормы — выше уровня 1913 г., последнего года перед первой мировой войной.

Товарищу Нетте — пароходу и человеку (стр. 36). Нетте Теодор Иванович (1896 — 1926) — член партии большевиков с 1914 г., участник гражданской войны, затем политработник. Погиб 5 февраля 1926 г. в поезде, следовавшем через латвийскую территорию в Берлин, куда он вез дипломатическую почту. Якобсон Роман Осипович (р. 1896) — языковед, один из основоположников структурализма. В составе постпредства РСФСР в 1921 г. выехал в Прагу, в СССР не вернулся.

Нашему юношеству (стр. 39). Позумент — шитая золотом или сере­бром тесьма; здесь: украшение шапки кубанских казаков. Головы сахара высят хребты.— Сахар раньше продавался, «головами» в виде конуса, обернутого снизу в синюю бумагу. Снеговые вершины похожи на «головы сахара». Нэ чую (укр.) — не слышу. Бодлер Шарль (1821 — 1867) — фран­цузский поэт, предшественник декадентства. Маларме (Малларме) Стефан (1842—1898) — французский поэт-символист. Бульвардье — завсегдатай бульваров, праздношатающийся. Шоры — боковые наглазники для лоша­дей, не позволяющие глядеть по сторонам; в переносном смысле — огра­ниченность. Сечевик — казак Запорожской Сечи, военной организации украинского казачества за Днепровскими порогами в XVI — XVIII вв.

Казань (стр. 43).— Стихотворение написано па впечатлениям поездки в Казань (1928). 23 января к Маяковскому пришли молодые поэты. Устрои­тель вечеров поэта П.И.Лавут вспоминает: «В номер старинного «Казанско­го подворья» началось настоящее паломничество. Журналистов и студен­тов сменили местные и приезжие поэты. Совсем молодой парень вышел и после долгих робких предисловий прочел «Левый марш» по-чувашски. У Маяковского в руках чья-то тетрадь стихов. Снова раздается «Левый марш», на этот раз по-татарски. Маяковский одинаково приветлив со всеми, выслушивает всех, отвечает всем. В третий раз «Левый марш» уже по-марийски. А кругом все время — новые и новые люди, все хотят видеть Маяковско­го, все хотят узнать его мнение о своих стихах, о литературе, о быте, о газет­ной работе». «Шурум. бурум. » — возглас старьевщиков, ходивших по дво­рам; этим занятием промышляли в основном казанские татары.

Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру (стр. 45).— Написано в результате пребывания Маяковского в Свердловске в январе 1928 г. Один на журналистов вспоминает, что «рабочие Верхне-Исетского завода переезжали из маленьких екатеринбургских хибарок в но­вые просторные и светлые квартиры. Маяковский не прошел мимо этого простого и будничного факта. Он побывал в квартирах рабочих, беседовал с ними».

Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви (стр. 48). Костров Тарас (псевдоним Александра Сергеевича Мартыновского, 1901 — 1930) — редактор газеты «Комсомольская правда». В 1928 г. был также редактором журнала «Молодая гвардия», где впервые напечатано это сти­хотворение.

Письмо Татьяне Яковлевой (стр. 52). Яковлева Татьяна Алексеевна (р. 1906).— Маяковский познакомился с ней осенью 1928 г. в Париже, куда она выехала в 1925 г. по вызову своего родственника художника А.Е.Яков­лева, и около года с ней переписывался.

Разговор с товарищей Лениным (стр. 55).— Написано к пятой годовщине со дня смерти В.И.Ленина. Нищь а оголъ — собирательные существитель­ные от слов «нищий», «голый».

Рассказ Хренова, о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка (стр. 58).— Партийный работник Сибири Ульян Петрович Хренов рассказал Маяковскому о строительстве Кузнецкого металлургического комбината, одного из круп­нейших предприятий черной металлургии СССР, детища первой пятилетки. Сливеют — неологизм: от холода становятся синими, как слива.