Дима Гавриш: «Война отпускает тебя на собственных условиях»

Дима Гавриш называет себя деревом без корней: живёт на две страны, США и Украину, много путешествует, снимает для личных проектов, берётся за коммерческие заказы, в Киеве — занимается баром «Буду позже», будучи его совладельцем.

Карьеру документального фотографа Дима начал в 1998 году. В начале 2000-х перебрался в США, где сотрудничал с AP, Time, Bloomberg, ООН, организацией «Врачи без границ». В 2009 году по заданию AP вместе с американскими военными впервые отправился в Афганистан. После этой поездки, кардинально изменившей его взгляд на фотожурналистику, Дима решил изменить направление своего творчества и поступил в Род-Айлендскую школу дизайна, где получил степень магистра в области изобразительных искусств.

Второй раз Гавриш поехал в Афганистан в 2011 году. Результаты двух этих поездок стали основой проекта Inshallah, в котором он исследовал последствия советской и американской оккупации Афганистана. Проект был отмечен на Международном фотофестивале в Токио и на недавнем конкурсе Photo Annual Awards, организованном журналом PDN. Выставки Inshallah прошли в США, Канаде и Греции. В 2015 году издательство Kehrer Verlag выпустило одноимённую книгу, которая получила приз Die Schönsten Deutschen Bücher.

Мы встретились с Димой в «Буду позже». Небольшой бар в центре Киева, дизайн которого Дима спроектировал сам: необлицованный кирпич, стены выкрашены в белый. Дима говорит, что изначально хотел создать место, похожее на нью-йоркские бары, в которых привык проводить время. «Когда я приехал в Украину, заведения, в которых бармены понимали, что они делают, можно было пересчитать на пальцах одной руки. И ни в одном из мест мне не было комфортно», — вспоминает он. На вопрос о том, как идут дела у бара, Дима признаётся, что переоценил экономическую ситуацию в Украине, но несмотря на это бар приносит доход. На вопросы о фотографии отвечает более развёрнуто.

Расскажи для начала: как создавался проект Inshallah?

Проект начался как чисто документальная история и эволюционировал в мой персональный катарсис, для которого эта война стала просто фоном. Я узнал о себе вещи, о которых не подозревал, и получил ответы на вопросы, о которых не думал. После того как я пять лет проработал в Нью-Йорке для Time, Bloomberg, ООН, «Врачей без границ» и других, я понял, что сильно разочаровался в документалистике как таковой. Нью-Йорк оказался таким же, как Киев, с поправкой на масштаб. В обоих городах есть свои парады и вечеринки, а звёзды на красных дорожках отличаются лишь уровнем популярности. Когда я посмотрел на всё, что сделал за пять лет, то был очень разочарован, потому что мои фотографии не заставляли думать. Я крутился как белка в колесе, а сказать по факту мне было нечего. Я понял, что нужно полностью изменить режим работы и подход. Пришёл к Сантьяго Леону, фотодиректору AP, и сказал, что хочу в Афган.

Почему твой выбор пал на Афганистан?

Я смотрел новости оттуда и находил множество параллелей между тем, что я видел в американской прессе, и тем, что я помнил, когда был ещё ребёнком. При этом картинка в телевизоре — это одно, а рассказы самих ветеранов — это какая-то другая реальность. Я понял, что должен увидеть всё своими глазами. Когда я туда попал, то мне показалось, что я очутился в «Замке» Кафки. Kазалось, что я смогу получить ответы на интересующие меня вопросы, а получилось наоборот: я ещё больше запутался.

А какими были изначальные вопросы, что ты хотел понять?

Как вышло, что самая мощная армия в истории человечества не в состоянии победить кучку засранцев в шлёпанцах со старыми «калашами»? Ну как? Я не хотел в Ирак — это была не моя война. В Афганистане всё шло как по маслу, пока американцы воевали. Но потом они начали строить демократическое общество в стране, жители которой сейчас и 500 лет назад отличаются только наличием сотового телефона и автомата в руках. В остальном ничего не поменялось. Тут вдруг приезжают американцы в костюмах и начинают рассказывать про права человека. Увидев это всё, я был потрясён тем, что американцы ведут ту же самую войну, что и СССР. Получилось, что я родился и вырос в совке, потом переехал в Штаты, и обе эти империи вели бесконечную войну в Афганистане.

Это и стало катарсисом?

Нет. Когда я начал отправлять фотографии в AP, я пришёл в полный ужас от того, что они появлялись не только в Wall Street Journal, например, но и на джихадистских сайтах. Только тогда я осознал, насколько фотография зависит от контекста. Грубо говоря, моя работа использовалась против моих же убеждений. Второй аспект — это то, что от меня хотели экшена: взрывы, стрельба, вот это всё. Но когда я приехал, то понял, что весь «сок», требуемый редакторами, это процентов 15–20 от того, что происходит. Я хотел показать то, что видел и чувствовал, но оказалось, что это никому не нужно. Моей задачей было проиллюстрировать стереотипы о войне, которыми нас пичкают через красивые фильмы. И я понял, что не вижу смысла продолжать заниматься документалистикой, я не хочу транслировать чьё-то искажённое видение. Объективности не существует, и максимум, на который я могу надеяться, — это быть честным. Начиная с себя. Когда я начал задавать себе эти вопросы, я ушёл из фотожурналистики и поступил на программу MFA.

И как ты оказался в Афганистане во второй раз?

Я понял, что должен туда вернуться, чтобы всё же разобраться в себе до конца. Я остался в хороших отношениях с AP, и они написали мне рекомендательное письмо. Поехать туда в качестве фотографа не составляет большого труда: нужно просто доказать, что ты профессионал. Когда я начал снимать во второй раз, меня неприятно удивили собственные фотографии: красивые, резкие — они казались чужими. Я был как лошадь с шорами на глазах, которая приучена бежать прямо. Мне понадобились два болезненных года, чтобы снять их и задать вопросы: куда, как и зачем я бегу?

В какой-то момент я понял, что у меня накопилось достаточно материала: часть снята на мобильный, часть — на зеркалку. Когда я начал их просматривать, то прозрел: фотографии из телефона кардинально отличались. Тёплые, живые, нестандартные, нарушающие все правила репортажной съёмки, они были цитатами моиx личныx эмоций и переживаний, в отличие от рафинированных фото, сделанных на зеркалку. Так и родилась идея книги. Я решил забыть всё, что знал раньше о документальной фотографии, отказаться от принятых установок. Но этих фотографий было недостаточно, а поехать в Афганистан ещё раз у меня не было возможности. Такая патовая ситуация. Решение пришло внезапно: я разложил на полу своей студии снимки из первой поездки в 2009 году. Использовать их я не имел права, копирайт был у AP. На помощь опять пришёл смартфон: я выбрал интересующие меня фрагменты и репродуцировал их, тем самым вернув эти работы себе.

Были ли в Афганистане вещи, ситуации, которые запомнились тебе больше всего?

Одна из баз, на которой я находился, была в пяти километрах от высоты 3234, места, где сражалась 9-я ротa. Я решил туда попасть, отдать дань уважения моим сверстникам, которые там погибли. Благодаря американским военным я нашёл карты и материалы, в которых был задокументирован этот бой, и обратился за информацией в различные организации ветеранов за помощью в поиске чётких координат. Они облили меня говном и отказались говорить. В результате я объединил уже имеющиеся данные и нашёл место, где всё происходило. Добраться туда можно было только на вертолёте из-за скалистого ландшафта. Пошёл к капитану базы. Он отнёсся к моей истории с энтузиазмом, но не стал ничего обещать. Через пару недель влетает ко мне в палатку боец и говорит, что через полчаса у меня вертолёт. Это был самый запоминающийся полёт в моей жизни: нас сопровождали два «Апача». Aмериканцы по-другому не делают. Долетев туда, мы сделали около шести кругов на расстоянии нескольких метров от земли, так как сесть не было никакой возможности, и я сделал фотографии. Меня поразило такое отношение американцев к нашей истории — отличное от того, как повели себя советские ветераны.

Другая ситуация: приехали мы к Хаджи тор Гани, полевому командиру, который снабжает американцев гравием, в его огромный дом. Я смотрю — у него в руках старый, до блеска отполированный АК-74У. Попросил посмотреть и спрашиваю: «Откуда?» Он улыбнулся и сказал, что трофей. Получается, что сейчас мы с ним пьём чай и мило общаемся, а 25 лет назад он снял его с нашего десантника. Мне стало не по себе.

Мой тезис такой: есть какая-то универсальная правда. Кардинально неправильно, когда в исламском мире женщин запрягают в бурки и камнями забивают. Мне как-то стало интересно, что видят женщины в бурках, я купил в Афганистане одну, надел и ох…ел: 80 % аварий в Афганистане и Пакистане с участием женщин происходят потому, что они через бурку не видят, куда идут, а притормаживать ради женщины никто не будет. Нельзя резать головы: это не способ решения вопроса. Если ты не согласен с карикатурой на пророка, не стоит убивать. В журналистском кодексе, в общечеловеческом, главный принцип — «не навреди».