Станислав НИКОНЕНКО. На золотом пляже

Я вышел из редакционной комнаты, закурил и стал прогуливаться по коридору. И тут стеклянная дверь с лестничной площадки распахнулась, и в сторону редакции стремительно направился мужчина в черном шерстяном пуловере, темно-серых брюках и в сандалетах, сквозь прорези которых проглядывали серые носки.

«Автор? – лениво подумал я. – А вдруг?»

– Там никого нет! – пытался я остановить мужчину.

Не обращая на меня внимания, мужчина проник в комнату, и дверь от сквозняка за ним захлопнулась. Он тут же вышел.

Я пытливо всматривался в его руки: рукава пуловера были засучены почти по локоть, как у фокусника, демонстрирующего, что он ничего не припрятал. В загорелых руках посетителя ничего не было. Его карманы не оттопыривались. Я облегченно вздохнул. Значит, не воришка. В последнее время у сотрудников стали пропадать вещи и следовало быть начеку.

– Убедились, что там никого? А что вам, собственно, нужно?

– Я н-н-а-ссчет г-г-гоно-рара.

«З-з-за-бавно?» – хотел сказать я, но не сказал, а спросил:

– Какого гонорара? За что?

Это уже звучало, как издевка.

– Да хоть фамилию свою назовите.

Господи, это же Юрий Казаков! Мой любимый писатель, чьи книги – «Двое в декабре» в черном переплете и «Голубое и зеленое» – в сером – я читал и перечитывал, и давал их друзьям, и ощущал их как нечто живое, как трепещущую жизнь, как нечто сокровенно-откровенное… Я хотел все это сказать их автору. Но не сказал. Я засуетился. Позвонил в бухгалтерию. Оказалось, что в нашем издательстве ни в одном сборнике нет рассказа Казакова.

– А может, вам нужно было а другое издательство?

– Н-н-не з-з-наю. С-сска-азали, а-а-тте-исс-тический с-с-сборник…

– Может, в «Молодой гвардии»?

Я позвонил приятелю в издательство «Молодая гвардия». И через несколько минут, перезвонив мне, он сообщил: да, у них вышел сборник, в котором есть рассказ Казакова.

Уже прощаясь на лестничной площадке, я предложил:

Юрий Павлович, а может, вы для нас напишете что-нибудь атеистическое? Повесть, рассказ…

Казаков на мгновение задумался, потом тряхнул головой и ответил:

– П-п-пус-с-скай Т-т-тендря-ков пи-пишет.

И мы попрощались.

С тех пор минуло более полувека – Юрий Казаков давно ушел из жизни, но эту забавную встречу я помню. Я потом прочитал рассказ «Странник». Ничего, конечно, атеистического в нем нет. А есть кусочек жизни и беспутный странник, проходимец. Очень живой и жизненный образ.

Юрий Казаков тоже был странником. Но другим. Он много странствовал по российской земле и, впитав ее дух, почувствовал душу и написал много прекрасных рассказов, которые поведают намного больше о третьей четверти двадцатого века, чем многотомные эпопеи и бесконечные сериалы.

Его чистое, прозрачное слово, его светлая, теплая, живая проза – неотъемлемая часть русской культуры хх века.

ЛЕКАРСТВО ОТ АЛКОГОЛИЗМА

Рабочий день кончился, когда зазвонил телефон. Я мог, конечно, не снимать трубку – я ушел, меня уже нет. Но все же снял.

– Стасик, ты занят?

– Собираюсь на дачу.

– А можешь не поехать? Бери Нину и приезжай ко мне. Интересные люди собираются. Посидим. Попьем.

– Во-первых, Нина уже уехала. Во-вторых… – Я не мог с ходу придумать, что «во-вторых», и потому спросил: – Что прихватить?

– Да ничего. Все есть.

Я все же вытащил из ящика стола коробочку печенья «Особое» (два рубля, и не всегда достанешь), положил в портфель и поехал к приглашавшему.

А приглашал хороший мой друг Слава, он же Вацлав Кличка, он же чешский писатель-фантаст Александр Ломм (по-французски – Человек), пишущий по-русски.

Было то в августе 1966 года. Погода стояла великолепная.

Я быстро дошел до «Новослободской», доехал до «Парка культуры», перешел на радиальную, и вскоре выходил со «Спортивной» (выход к Лужникам). Гостиница «Юность», – высокая серая коробка-пенал, совсем рядом – налево и несколько десятков шагов.

Когда я двигался по коридору к лифту, обратил внимание на идущих впереди меня двух молодых людей, оба в темных брюках и легких белых рубашках – по погоде. Каждый из них нес в руке гитару в футляре. Обратив внимание на гитары, я повнимательнее пригляделся к их владельцам. И хотя со спины не мог хорошенько разглядеть их лица, все же когда они в разговоре слегка поворачивались друг к другу, без труда понял, что один из них Высоцкий, а другой – Золотухин. Не доходя до лифта, они резко свернули налево и исчезли. Я знал, что там находится банкетный зал, в котором иногда устраивают концерты.

Актеров я знал по «Антимирам» Вознесенского, которые я наблюдал в большом зале Центрального статистического управления на улице Кирова (раньше и ныне – Мясницкая). Зал был набит битком, и успех – оглушительный. А еще я побывал на «Десяти днях, которые потрясли мир», уже на Таганке, где красноармейцы в шинелях встречали уже в фойе и накалывали билеты на штыки своих винтовок. А еще «Добрый человек из Сезуана»… Славное время Таганки…

Поднимаюсь на лифте, нахожу нужный номер. Мой друг уже весел – душа и рубашка нараспашку. Мы обнимаемся, хлопаем друг друга по спине (мода со времен Хемингуэя).

Номер небольшой, не люкс, но вполне уютный. Почти у двери стоит столик, и за ним уже несколько человек. На столе в казенных вазочках – яблоки, виноград, груши, печенье.

Слава меня усаживает за стол и знакомит с присутствующими. Их не столь много: всего трое – две девушки и мужчина. Мужчина, кажется, его звали Миша, был составителем сборников научной фантастики и писал к ним послесловия, одна из девушек работала редактором и составителем научно-фантастических книг. А вот другая девушка, красивая, темноволосая, с такими же темными, блестящими при свете включенной люстры, торшера и настольной лампы глазами, назвавшаяся Люсей, как-то заинтересовала меня больше, особенно когда мой друг сказал:

– Между прочим, Люся – жена Володи Высоцкого.

На что Люся резонно среагировала:

– И вовсе не между прочим.

Признаться честно, – никогда не любил научной фантастики, да еще советской (или, что то же самое, – антисоветской, с кукишем в кармане). Всякие «Пикники на обочине» или «Трудно быть богом» вызывали у меня тоску своей претенциозностью. Мне кажется, сами авторы распускали слухи, что в их произведениях-айсбергах содержится какой-то подтекст. Слава просто был моим другом, и я вступился за него:

– Конечно же, Люся. Слава хорошо пишет, но не всегда точно выражает свои мысли по-русски. Он все же как бы иностранец.

– А чем вы занимаетесь? И почему вы попали в эту компанию. Вы тоже что-нибудь пишете?

– Нет, я домашняя хозяйка, жена и мать двоих детей. А сюда меня привела узкая тропинка любви к научной фантастике.

– Ни за что бы не сказал, что вы – мать двоих детей. Сколько же им?

– Аркадию – пять. Никите – два. Так что забот хватает.

Я понятливо кивнул.

Разговор сумбурно перетек в русло фантастики. Мелькали имена: Ариадна Громова, Миша Емцев, Стругацкие, Еремей Парнов, Бредбери, Саймак, Кларк, Азимов. Я не вмешивался, поскольку любил только Бредбери.

У меня было свое занятие: я брал бутылки с прикроватной тумбочки, открывал и наполнял фужеры и стаканы. Мы пили и за фантастику, и за милых дам, и за нашего хозяина, и за присутствующих, и за тех, кто скоро должен к нам присоединиться.

И они не заставили себя ждать. Раздался легкий стук. Слава тут же метнулся к двери и распахнул ее. Вошли Золотухин и Высоцкий. Поставили гитары на пол в угол возле двери, после чего Слава быстро их усадил. Где он набрал столько стульев? Видимо, притащил из холла.

Я совершенно не помню двоих людей, причастных к фантастике, не помню, участвовал ли в разговоре Золотухин, но зато в памяти запечатлелось серьезное, мужественное лицо Высоцкого, его манера смотреть как бы вглубь себя, а не на тебя. Он не отводил глаз, смотрел вроде бы на тебя, а при этом видел себя. Ему хотелось нравиться. И он нравился.

Мне рассказывал мой старый-престарый друг, родившийся еще в позапрошлом веке:

– Молва о Шаляпине шла по всей России. И вот однажды приятель достал мне билет на «Царя Бориса». Я, по натуре скептик, сидел в пятом ряду и с иронией думал: «Попробуй-ка меня возьми». Зазвучала музыка, какие-то актеры что-то делали на сцене. Я сидел спокойно. Но вот появился Шаляпин. Зал замер. Я вцепился в подлокотники кресла и про себя шептал: «Не возьмешь». Но вот он запел, и я позабыл обо всем на свете, о том, что на сцене есть еще кто-то. Оставался только Он. Он царил надо всем и над всеми. К концу акта я вскочил и что-то бессвязно кричал – вместе со всеми. И отбивал ладони вместе со всеми.

Высоцкий, разумеется, не Шаляпин, но он был великий поэт и человек, обладающий, как сегодня пока еще модно говорить, – харизмой. Он очаровывал, и поэтому мгновенно овладевал вниманием, и, казалось, говорил только он. Иногда реплики подавала Люся. Слава сидел с раскрасневшимся лицом и время от времени отпивал из своего стакана. Что делал Золотухин, я не видел, поскольку тот сидел справа от меня, а я смотрел лишь на Высоцкого, изредка переводя глаза на его соседей Люсю и Славу. Внезапно возникла тема гастролей.

– А тут со мной такая история приключилась, – начал Высоцкий. – Гастроли на Урале. Живем мы в гостинице – пять минут до театра. И вот после спектакля сидим у друзей в номере, отмечаем успех. Ну я как штык потом к себе в номер. Поставил будильник на девять. Потому как строг наш начальник – ровно в десять нужно быть на сцене. Репетиция. От звонка просыпаюсь. Быстренько собираюсь – и в театр. Там уже кому нужно на сцене. Что-то говорят. Двигаются. И я должен вроде бы что-то делать. А что – не пойму. Пошел куда-то в сторону. Хвала Господу, меня подхватили, когда я стал падать в оркестровую яму. В общем, отключился и даже не помнил, как меня довели до гостиницы. Сорвал, короче, репетицию. Скандал! Потом-то я все понял: оказывается, мы пили до восьми утра. А в девять я как автомат пошел в театр, ничего не соображая. А там завод кончился. Да…

– Володя, – услышал я почти трагический шепот Люси, – ты, значит, пил!

Она с ужасом смотрела на него, а мне было непонятно, ведь все знали, что Высоцкий пил. Прикидывается она, что ли? Лишь спустя почти сорок лет я прочитал в тоненькой книжке, содержащей переписку Высоцкого и его жены, относящуюся примерно к тому времени, несколько писем домой, где он клялся и божился, что бросил пить, завязал. Вот приеду домой – увидишь – я чист, как стеклышко.

– А вот недавно я прочитал в одной газете, как некий американский алкаш в поисках, чем бы утром похмелиться, нашел на подоконнике бутылочку с лекарством своей жены. И выпил ее всю. Называется… (во избежание рекламы медикаментов, название это опускаю, хотя Высоцкий его произнес, а я тут же записал на клочке бумаги… Я выяснил, что лекарство это выпускается только в таблетках и принимается не только женщинами, но и мужчинами. Интерес у меня был к этому острый, – так как мой двоюродный брат был алкоголиком, и я как-то старался ему помочь. Однако, когда прочитал аннотацию к этому препарату в аптеке, я понял, что Высоцкий, очевидно, или разыгрывал нас, или же сам не знал его назначения – Ст. Н.). И вот этот американский алкаш, уже на другой день, просыпается, думает, чего бы ему заглотнуть, и вдруг ужасается: ему просто противно думать о выпивке…

– Так что же он не подал заявку в нобелевский комитет? Ведь там специальная премия предусмотрена за подобное открытие? – спросил я.

Высоцкий серьезно глянул на меня и ответил:

– Ничего в газете больше не сказано. Может, и подал, но еще не решили: давать или не давать…

Дальше пошел уже сумбурный разговор обо всем и ни о чем.

Пили очень много – благо на прикроватной тумбочке уставилось больше дюжины бутылок производства «Самтреста» и «Дагвинтреста»: «Мукузани», «Цинандали», даже «Хванчкара», «Гурджаани», «Киндзмараули» и еще какие-то, уже не упомню.

Не пил только Высоцкий. Но его, казалось, это и не волновало. Один мой друг, алкоголик, которому неоднократно вшивали какую-то ампулу, избегал сборищ, связанных с распитием алкоголя, а если, по необходимости, попадал на таковые, то старался быстрее под любым предлогом улизнуть.

Высоцкий же вел себя совершенно спокойно, не дергался, покуривал и отпивал из стакана боржоми.

Разошлись поздно. Я, возможно, ушел первым – утром пораньше собирался на дачу.

Ни с Высоцким, ни с его женой Люсей я с тех пор близко не соприкасался. Расстроился, когда узнал, что Высоцкий разошелся с Люсей и женился на Марине Влади. Уж очень они мне представлялись милой парой. Хотя, конечно же, Марина Влади, дала ему то, чего не могла дать простая советская девушка: открыла мир. Дальнейшая судьба певца и поэта хорошо известна, разжевана и пережевана. Многое из того, что о нем говорят и пишут, вряд ли соответствует действительности, но, тем не менее, из крупиц воссоздается объемный, стереоскопический портрет талантливого человека, жившего в Советском Союзе. Он был патриотом, и ни в коей мере его нельзя считать диссидентом. Ибо диссиденты – это особая профессия, это люди, которые зарабатывают деньги на своем диссидентстве. А за Высоцким этого не водилось. Он был всегда честен, открыт, смел, независим.

Мне довелось его увидеть после нашего застолья лишь два раза. Один раз в январе 1980 года на новогоднем праздничном концерте в Доме актера. Когда объявили, что выступит Высоцкий, раздались аплодисменты.

Вечер организовало Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП), солидная организация, от которой зависели многие авторы, особенно пишущие песни,– ведь сюда приходили сведения о публичном исполнении их произведений, в каком бы уголке страны это ни происходило, поэты или композиторы могли проверить, все ли им выплачено, не обжулили их где-нибудь.

Короче, публика в зале была вполне приличная и даже, местами, солидная.

Высоцкий быстрым шагом подошел к микрофону, поздоровался и сказал, что хочет показать несколько новых песен, написанных после пребывания в Париже в прошлом году.

– Старые песни мои вам, конечно же, хорошо известны, они есть на пластинках. А эти я еще в студиях не записывал, так что вы будете первыми слушателями, – сказал он. – Если что не так, не обессудьте.

Он улыбнулся и рассказал немного и о Париже, и о встречах с Михаилом Шемякиным, которому посвятил некоторые песни.

Держался на сцене Высоцкий свободно и непринужденно, говорил своим сипловатым голосом доверительно, по-домашнему, как будто собрались мы в дружеской компании, и вот один из нас, а именно Высоцкий, решил порадовать всех своими новыми достижениями. Он не заискивал перед публикой и не вел себя свысока. На сцене в качестве рассказчика и исполнителя своих песен я видел его впервые. И слушал его с удовольствием. Он овладел вниманием всего зала мгновенно. Он рассказывал о каких-то забавных эпизодах своих путешествий по Парижу, о встречах с Михаилом Шемякиным. И мне все было весьма интересно и близко, поскольку я за несколько месяцев до этого, осенью 1979 года, как раз был в Париже. Спел он потом несколько песен, в том числе о «французских бесах, больших балбесах», причем отметил, что исполняет эту песню впервые (однако в двухтомнике В. Высоцкого, вышедшем в 1990 году, датой написания назван 1978 год, правда, в угловых скобках).

Проводили Высоцкого бурными аплодисментами и букетами цветов. Выступление его продолжалось минут 20 – 25, значительно дольше, чем у других участников концерта…

Теперь уж не упомню точно, но, кажется, это все же было весной 1980 года, во дворце спорта «Дружба» на территории Лужников. Здесь проходило первое первенство Союза по борьбе карате, организованное председателем Федерации карате СССР Алексеем Борисовичем Штурминым, одним из немногих в стране обладателей черного пояса. Присутствовали здесь даже японские спортсмены.

Меня пригласил на эти соревнования один из каратистов, Юрий Батяйкин. Человек хотя и молодой, но с какой-то запутанной и туманной биографией: он плавал на торговых судах вокруг света, ловил рыбу на Дальнем Востоке, работал на стройке и еще Бог весть чем занимался. Лет через пятнадцать я прочитал подборку его стихов в журнале «Согласие». Жив ли он сегодня? В ту пору он занимался с сыном моих друзей карате. Откуда я его и знаю. А я помогал проталкивать его статью о пользе карате в дайджест «Спутник».

Так вот, недавно на передаче, посвященной Высоцкому, «Достояние республики», один из первых каратистов Александр Иншаков (я видел его выступления – хороший боец) вспоминал о своей дружбе с Высоцким. Он поведал о том, что провел Высоцкого на те самые соревнования, на которых присутствовал и я, и сказал, что весь зал встал, когда вошел Высоцкий. Вот так создаются мифы. Из-за огромного числа зрителей трудно было видеть, кто откуда входит, ряды расположены амфитеатром, море голов, фигур, арена, к которой прикованы взоры нескольких тысяч…

Я сидел ряду в 10–11, а за мной еще поднималось рядов 15–16, а может, и больше, не считал. Высоцкого я увидел случайно, он пробирался по проходу между рядами кверху, в черной кожаной курточке, джинсах, с ним были две низкорослые девицы, одна спереди другая сзади, они, видимо, искали свой ряд. Зал был набит битком. Каждый был занят своими делами. Я же, заняв свое место, просто огляделся: вдруг увижу знакомое лицо. Таковым оказалось лицо Высоцкого, но слишком далеко – до прохода было стульев пятнадцать, и меня бы заклевали, если бы я стал поднимать людей. Высоцкий двигался все выше по проходу и затерялся где-то в районе 17–18 ряда.

Но, скрывшись из моей жизни, он со временем стал огромной величиной в русской литературе. И я думаю, что его значимость не потускнеет со временем, ибо он выразил эпоху ярко, без внешних претензий, без эпатажа, но глубоко и искренне, без показухи и без вранья.

Каждый год теперь я встречаюсь с Высоцким в виде памятника, когда прохожу к могиле своих родителей на Ваганькове.

По дороге к родителям я вижу много знакомых имен – Людмила Пахомова, Николай Гриньков, с могилы которого в первый же год исчез стеклянный куб, символизирующий лед, громоздкое надгробие Владимира Ворошилова, поселившего некогда сову на телеэкране, вот направо, в глубине, могила великой актрисы Елены Гоголевой, которую сюда задвинули братья Квантришвили, поселившись на ее месте возле B