Кирилл Серебренников: «Это даже хорошо, что сейчас нам плохо»

Последний год тебя трудно застать в Москве. Судя по твоим чекинам в фейсбуке, ты где угодно, но только не в России. Что происходит, Кирилл? Ты утекаешь, как мозги ученых?

Нет, я — не мозги ученых, моя текучесть другого сорта. Я представитель профессии, которой свойственен кочевой образ жизни. Сюда поехал ставить, туда поехал ставить. Вот сейчас в «Гоголь-центре» был ремонт, и спектаклей мало играли. И так совпало, что в этот момент возникли предложения за рубежом. Раньше я от них отказывался. А сейчас решил не отказываться.

Только потому, что появилось свободное время?

Ты хочешь, чтоб я тебе сказал, что я туда езжу, потому что мне плохо тут? Я так говорить не буду. Там, конечно, спокойнее. С этим нельзя не согласиться. Но наш фейсбук всегда с нами. И вот тебе спокойно-спокойно за границей, но ты открываешь ленту фейсбука и вздрагиваешь: тут сгорела библиотека, там война идет, людей вернули на родину в ящиках железных, законы идиотские принимают, языки иностранные призывают не учить — зашкаливающий мрак. Всё мое со мной и там. Хотя фейсбук — это, конечно, не Родина. В фейсбуке ты можешь врага удалить из френдов и больше не читать его комментарии, а на Родине так легко от тех, кто тебе неприятен, не скрыться. Один из вариантов сохранить себя, не попадая под влияние общих истерических настроений, — заниматься любимым делом. Везде, где можно.

Отлично, но что делать, если у тебя из окна видна эта тлеющая в Год литературы библиотека? Когда у тебя сын вот-вот пойдет в школу, где учителя вынуждены подчиняться идиотскому закону и не учить детей иностранным языкам? А потом сын пойдет в армию служить и, не дай бог, вернется с войны из соседней дружественной страны в железном ящике? Эта идиотская реальность, которую раньше, казалось, можно легко не замечать, теперь все больше и больше часть нашей повседневной жизни.

Да, это беда. Но от того, что ты каждый день будешь повторять себе это слово: «беда, беда, беда», — тебе от этого будет легче? Ты просто взорвешься, и из тебя потечет плохо пахнущая масса. Твоему ребенку станет лучше? Твоей жене станет лучше? Друзьям? Ты исчезнешь. Или сойдешь с ума. А надо — сохраниться. Чтобы жить, воспитывать сына, любить жену.

В школе, где учатся мои дети, со второго класса преподают итальянский. Чуть позже появится английский. И я уверен, что никакой закон это не отменит.

Более того, я уверен, что практически все зависит только от самого человека. Если вы хотите, чтобы ваш ребенок изучал языки, вас не остановит никакой дебильный закон. Вы найдете ему репетитора. И ваш ребенок будет знать языки.

Но это чудовищная ситуация, когда ты в 2015 году должен нарушать закон, просто желая, чтобы твои дети говорили по-английски.

В России — это ситуация обычная. Что тебя удивляет? «В нашем городе знать три языка — ненужная роскошь». «Три сестры». Антон Павлович Чехов.

С козырей пошел. Чехов.

Есть такое расхожее мнение, что суровые времена подкидывают поводы талантливым людям больше раскрыться: написать хорошую пьесу, снять хорошее кино, поставить спектакль, от которого волосы дыбом встают. Ты чувствуешь, что в культурной жизни России сейчас начинает закипать что-то интересное? Или тухло?

Не тухло точно. В этом смысле у нас вполне себе интересная ситуация. Есть про что говорить. Есть что ругать. Есть с чем спорить. Есть кого ненавидеть. Сегодня даже есть за что умереть. А вот пресловутая «стабильность», буржуазность, фразы типа «зачем же мы будем все это разрушать?» — словом, то, чем многие себя сдерживали от участия в общественной и политической жизни, теперь сгинуло, разлетелось к е…ням. Мне это очень нравится. Нет больше никакой стабильности, за которую можно простить безобразие. Ты себя не остановишь и не скажешь: не надо резких движений, надо этот уклад сытой жизни сохранить. Потому что сохранять почти нечего. Все прогнило, протухло, изъелось коррупцией, чудовищной ложью, воровством и цинизмом. Сохранять надо только людей. Парадоксально, но этот мрак дает надежду. Потому что еще несколько лет назад мы боялись здесь что-то изменить. И этот теплый ужин в «Жан-Жаке» как-то всех сдерживал от решительных шагов. Может, теперь посмелее будем?

На голодный желудок.

Кирилл, но вы же в 2011 году ставили спектакль по книге Суркова «Околоноля». Сурков — главный конструктор системы, в которой мы тут все живем. Вы сейчас эту систему активно критикуете. Призываете людей быть смелее. Вы сами в этом противоречия не видите?

Если бы вы читали эту книжку, а еще лучше, если бы смотрели спектакль, то понимали бы, что никакого противоречия нет. Это очень искренняя и правдивая история про то, что происходит с человеком, который делает то, из чего сложилась и наша политическая ситуация. Человек разлагается на атомы. Превращается в кровоточащего монстра. Это едкая и сатирическая история про смрадный мир власти. Я поставил спектакль про то, как зло работает и разрушает человеческое в человеке.

Если бы Чикатило написал книгу, ты бы поставил по ней спектакль?

Если бы она была талантливо написана, то да. У Вани Вырыпаева потрясающий текст «Июль», это, по сути, монолог маньяка, почти Чикатило. Вот вам готовый заголовок для этого интервью: «Я бы поставил книгу, которую написал Чикатило!» Это безумно интересно. Что касается «Околоноля», мне поступило несколько предложений от крутых западных театров с просьбой этот спектакль повторить. Им интересно, про что это написано, как это сделано, даже если автор — Сурков. У них нет большевизма в головах. В конце концов, Салтыков-Щедрин тоже был губернатором, а Гончаров — цензором при паршивом царском режиме. Нам сегодня это не важно.

Только вот Салтыков-Щедрин не режиссировал никакие войны. А Гончаров не создавал движение «Наши».

Это факт биографии политика Владислава Суркова, а не писателя Натана Дубовицкого. Я этих людей разделяю. «Околоноля» — не политический трактат, а беллетристика, на мой взгляд, это талантливая литература. Мне просто понравилась эта книга, и я сказал: «Надо делать». И сделал честный спектакль, один из моих лучших.

А у вас была возможность сказать Суркову: «Владислав Юрьевич, уймите своих безумных обезьян»?

Была. И с Сурковым можно было такие разговоры вести. Причем именно в этих терминах. «Уймите своих безумных обезьян, Владислав Юрьевич». На что он мне отвечал: «А вы хотите, чтобы были только ваши обезьяны? Должны быть в стране разные обезьяны. Приучайтесь к тому, что есть и это, и то». Он этот баланс до какого-то момента соблюдал.

Это все часть моей любимой истории, которая называется «художник и власть».

Вы считаете, что история со спектаклем «Околоноля» подходит как иллюстрация на эту тему? Я думаю, что не подходит. Я сразу предлагаю перейти к теме «художник и всласть». То есть про деньги. Вам самому не кажется, что «художник и власть» — это штамп?

Всласть так всласть. К вам по поводу творческого сотрудничества с Сурковым претензии же почему предъявляли еще? Потому что «наш человек» взял деньги на спектакль у кровавого режима.

Это смешно. В России, где п…дят, пилят, осваивают миллиарды! Туда Олимпиада! Сюда Олимпиада! Туда дорога! Сюда дорога! Туда газопровод! Сюда газопровод! Мы говорим о производственном бюджете на декорации? На три фальшивых стула! Шутите, что ли? Конечно, я очень обогатился на этом спектакле, который шел в малом зале на 150 мест! Теперь могу больше не работать.

Расскажи, чем в итоге закончилась история с фильмом «Чайковский», который ты хотел снимать? Я перестал следить за ней в тот момент, когда Мединский спорил со всем остальным миром про сексуальную ориентацию композитора. Чем все закончилось? Во-первых, гей все-таки Чайковский или нет? Во-вторых, кино в итоге будет?

Я в какой-то момент понял, что лучше просто замолчать и отойти в сторону от всего это бреда и абсурда. Международный скандал. Про сексуальность Чайковского и сексуальное расследование Мединского написала New York Times. Все западные журналисты начинают со мной интервью вопросами про фильм, для которого не снято ни кадра. Сценарий еще не дописан. А про фильм знает весь мир.

С точки зрения маркетинга — это хорошо.

Да, но для творческой работы ситуация истерии губительна. Что бы ты ни снял, все будут смотреть в постель Чайковского. Но. Некоторое время назад я проснулся и понял, что фильм все-таки будет. Я его сниму. Просто знаю это, и все.

Не важно, как и с кем. Знаю, что фильм будет. Минкульт сегодня — это очень странное образование. Я его воспринимаю как что-то враждебное. Ты работаешь, что-то создаешь, а там сидят тролли, которые тебе все время мешают, издеваются над тобой, да еще за это и зарплату получают. Они не помогают тебе работать, а по мелочам гадят.

На Романе: пиджак из кашемира и хлопка, Brunello Cucinelli; хлопковая рубашка, Tommy Hilfiger

Ты можешь на пальцах объяснить, каким образом ты так быстро превратил самый убогий и пустой Театр имени Гоголя в суперуспешный и привлекательный «Гоголь-центр», в котором всегда битком? В чем тут секрет? Какому плану ты следовал?

Не могу. Во-первых, не хочу дарить идеи конкурентам. Во-вторых, тут нет никакого объективного закона, который точно бы сработал. Здесь вообще-то был довольно большой клубок проблем. И сложное пространство. И сложные люди. Я стал задавать простые вопросы. Почему тут неприятно находиться? Потому что уродливое помещение. Потому что краска, которой покрашены стены, больше похожа на говно. Мы изменили и само пространство, и цвет стен. Почему на спектаклях никого нет? Потому что не те спектакли. Нужно отменить репертуар. Я начал менять. И довольно быстро поменялось вообще все: начиная от названия, от простых бытовых вещей, заканчивая вещами сложными — концепцией театра, труппой. У меня было немало вопросов и к самому себе: почему я после работы с лучшими артистами страны, после Миронова и Чулпан, после десятилетней жизни в МХТ должен работать с этими людьми из Театра имени Гоголя? Это что, добровольная ссылка? Наказание? Нет. Я их собрал и не дипломатично, но честно сказал, что работать буду только с теми, с кем сочту нужным. И что критерий выбора — мои представления о том, что есть хороший артист, а что есть артист плохой.

И вы их просто уволили?

Нет! В результате я никого так и не уволил. Ужас в том, что все эти люди — и те, с кем я продолжаю сотрудничать, потому что они талантливые артисты и нашли в себе силы творчески измениться и работать дальше, и те, с кем работать ну никак нельзя, — все на одинаковых ставках. У всех бессрочные договоры. Мы проигрываем все суды. Никого нельзя уволить, несмотря на то, что те, с кем я не работаю, три года на работе не появлялись. Они преспокойно получают зарплату. Шикарное государство «рабочих и крестьян».

Вообще, если в театральной жизни Москвы и возникали какие-то скандалы последние годы, то возникали они вокруг «Гоголь-центра» (не считая варварское выселение Театра.doc). Вы что, заняли какой-то проклятый кусок земли? Или почему?

Не знаю. Наверное, на нас печать либерализма. У нас собираются «либералы проклятые» — и на сцене, и в зале. У нас спектакли такие «странные». Для либералов. В больном воспаленном мозгу нынешних государственных «патриотов» — это признак того, что место наше надо ругать, травить. За три года существования «Гоголь-центра» были очень сложные ситуации. Я смотрел на все это и, как говорится, «не думал, что в такое е…ство попаду». Много раз хотел уволиться.

Кирилл, а театр в России зарабатывает какие-то деньги? Или он обречен быть обузой для государства? Есть же прекрасная западная модель, когда на Бродвей люди приходят, платят большие деньги за билеты, спектакли неплохо зарабатывают.

Какие-то деньги театр зарабатывает и у нас, но только чтобы доплатить сотрудникам к тем зарплатам в 10 000 рублей, которые дает им государство. Но даже при очень высоких ценах на билеты театр в России не может окупиться никогда. Потому что есть здания, которые нужно чинить. Есть гигантские коммунальные платежи. Есть миллион социальных выплат, которые нужно осуществлять. И потом не стройте иллюзию: Бродвей возможен только в Америке, в очень богатой стране, где нет министерства культуры, зато есть десятки тысяч частных фондов, поддерживающих культуру и искусство. Наша модель больше похожа на европейскую. На немецкую, французскую. Там тоже театры субсидируются государством. И мне кажется, что эта система правильная. Потому что у нас театр — это не про бизнес. Это про самоидентификацию.

Тебе что-то известно о существовании такого человека в России, который сейчас может вдруг приехать в Москву из глубинки в шубе, гигантской меховой шапке, красных узких джинсах и трахнуть сонную театральную общественность, как это сделал ты в 1990-е? Наступает кто-то на твои пятки?

Наивно предполагать, что я царь горы, сижу на ней и никого не пускаю. Чем больше появится безумцев, которые делают радикальные вещи, тем лучше. В искусстве поколения должны сменяться в том числе и через «кровавые революции», через взрывы. Не плавно. Не мирно. На территории искусства могут быть, даже должны быть, бунты. Ученики Люпы — знаменитого польского режиссера — вынесли при нем на сцену гроб, на котором было написано «Люпа». Носили по сцене гроб с учителем. Он сидел и смотрел на это, посмеиваясь, потому что помнил, что сам свергал своих учителей. Чтобы радикальной конфликтности не было на улице, она должна быть в искусстве. Сейчас я веду переговоры в Пражском национальном театре. Руководителем этого огромного театра сделали 34-летнего радикального молодого режиссера, практически панка. Он там наводит шухер почище того, что я сделал в «Гоголь-центре». Потому что в искусстве, на сцене нужны конфликты и противоречия — они всегда интересны. И в зрелых обществах этого никто не боится.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎