Нетленное вино. Стихи об искусстве, все 3 части
* * * Напиться бы мне, братцы, Нетленного вина, Таинственных вибраций Испить душой сполна, Чтоб мог я ухватиться За спицу колеса – С лучами солнца взвиться В седьмые небеса, В верховные пределы, Где излучают свет Глаза Пречистой Девы На мой греховный след. В блаженство песнопений Я весь бы мир поверг! Но скользкие ступени Меня ведут наверх
* * * Я верю, ты придёшь ко мне, В уединенье песнотворца, Не в нимбе, что на полотне, А в зареве земного солнца!
Я слышу твой поющий шаг В шуршанье белом снегопада, В щемящих душу при ветрах Скрипящих ветках, в шуме града, В оконном звоне сквозняка, В стенании дождей нещадных, В соседском лязге верстака И в ржавом скрежете парадных.
Я жду твой благостный приход Из пестроты многоголосья. Взрастут на нивах моих нот Твои, о Музыка, колосья!
* * * Я в шипящих бокалах искал Свои первые гимны закату, В листопады ронял мадригал, Звуки грустно летящих стаккато.
И зимой, когда греет лишь хмель, Я не знал, что хрустальное пенье Мне сулит голубую капель И предвечную тайну цветенья.
Я теперь отдаюсь новизне, Обещающей брачные всходы. Я хочу говорить о весне – О пречистой невесте природы.
* * * Играют музыку свою Твои порхающие пальцы. Но похоронным маршем вальсы В моём расстроенном строю. Я так хотел вплести в свой стих Забытое в неволе слово, Что умереть почти готово. Кому дано его спасти? Застряло слово в сплаве губ И не успело в звук прорваться – Убитый смехом плач паяца, Фанфары онемевших труб. В руках твоих горят костры - Клавиатуры блеск победный! Как зов «спасите!» безответный, Любовь осталась вне игры.
2-е сентября 1978 г.
* * * Театр погорел. Крах глобальной идеи! Таланты, поклонники – в небе давно. Наскучила трагикомичность затеи, Как некогда голые звезды кино.
Все маски свои возвратив Мельпомене, В развалинах цирка юродствует Жизнь: Стоит, лицедейка, одна на арене, Гнусаво смеясь, на косу опершись.
31-е августа 1978 г.
Кто научил так шутить дурачину? «Я – человек! Буду им до конца. Я шутовскую сбросил личину. Не узнаёте лица. »
Цирк разразился дьявольским хохотом. Свет всех софитов исчез. Смолкло безумие. Шёпотом кто-то там Крикнул под куполом: «Бес. »
Около рампы упал он… И рядом Вдруг увидал их в мерцанье огней. Смерть в тот же миг одурманила ладаном, Ладаном злобно смеющихся фей.
* * * Зря жду. Она, конечно, не приедет. Зачем ей эти шутки-неглиже? А старый клоун об успехе бредит, Забыв, что вышел из игры. Уже Давно и безнадежно. Неуклюже Кривлялся перед зеркалом арен, Свои репризы для толпы утюжа, Не признавая в жизни перемен.
О, если бы она преодолела Сомнение! – его я сам внушил. Душа, увы, не безупречней тела: Ей тоже часто не хватает сил. Где обрести уверенность отныне? В театре ойкумены каждый день Миражные оазисы пустыни Нам бутафорскую даруют сень.
Нет, нет. Она вернётся, я надеюсь, В нечаянную выдумку мою. Острить придётся снова лицедею И сочинять репризы на краю Житейской пропасти. Как надоела Игра – перед зеркальной чистотой! Так обнажись беспомощно, как тело, Душа. Вдруг ты сестра души святой?
Акрополь взяли «чёрные полковники». Как знамя, водрузили свой сапог. Смеясь, пророчат древние смоковницы, Что хунта скоро свой износит срок
«Лечу в Москву… Проездом… Вот мой паспорт. Где ночевать мне? В аэропорту. » «В отеле вы нам менее опасны», - Шпик улыбается, а лоб его в поту.
В гостинице я дал обет смирения, Бутылку виски менеджеру дал… И был отпущен в город: без сомнения – Лишь совершить туристский ритуал. . Поклон акропольским, увы, руинам. Гипнотизирует сей нынешний разор. Здесь фотокамеры по мраморным сединам Стреляют объективами в упор.
От рук паломников не спрячутся осколки, Ведь каждый камешек - бесценный сувенир. Пусть полежит у честолюбия на полке Кусочек антики: в нём целый мир!
Среди колонн бродил я, недоволен! По полированным ступенькам я шагал. Завоза не было в тот день с каменоломен: Зазря я камешки под фризами искал.
Лишь Полиаде ничего не надо. Тем более – туристского зевка. Похоронила всех богов Эллада. Проездом – я, полковники, века…
Дрожит стена от красок Пикассо. И в голубом и в розовом мерцанье раздвоились все лики в отрицанье реалистических красот.
Глядит на нас (и в профиль и анфас) один, какой-то третий, глаз. Им проникает в мир слепец Пьеро, уныло опершись на стойку в баре.
На сцене Арлекин, он с Коломбиной в паре на мир глядит зрачком павлиньего пера. Пьеро! Она была твоей, твоей была вчера.
Рассыпалась стена холста с осколками гримёрного зерцала… Живой осколок — голубь — сел устало, на кончик опершись хвоста.
* * * Ни мертвой, ни живой природы – только Намёк: её черты и внутренний настрой, От целого таинственная долька, - Так солнце светит в капельке простой. Палитры диссонанс холсты терзает, Чтоб демоничный ритм над красками парил. ПолОтна ярость линий разрезает, А яркость пятен бьёт огнём горнил. Текут, взрываются, толпятся ноты; Ф й, знаком равенства = ступенькой стих; и о г р у Паденья в ад, до озаренья – взлёты; Всех измерений жизни сдвиг и стык. Что, как, зачем – всё важно, чтоб точнее В магическом ключе гляделось полотно.
А между строк читается яснее, Когда за окнами уже совсем темно.
Устроен странно вещный мир! (От слова «вещи», а не «вечный»). Разбитый глиняный потир Невеждам всё равно что ветошь.
Но взор мудрейшего Хайяма Узрел в гончарной куче хлама, В безмолвных черепках кувшина Бедро раба и череп хана.
А разве ложно то, что вещи Над человечеством царят? В них руки смысл вложили вещий: Творцы над миром власть творят!
И всё же путь прогресса горек, Тому свидетельство – музей: Неолитический топорик Стал острой сталью палачей.
10-е декабря 1978 г.
* * * Протри глаз, Циклоп-Человечество! Вокруг произвол цивилизации. Прогресс (в гроб Его величество!) Производит эрзацы.
Поэты пробуют свои силы в стихах-мини, В стиле ши или цы, хокку или танка. А желтолицые смертники прут – на мины, Прокладывая путь – танкам!
Затерялись в джунглях храмы и пирамиды, Алтари затонули в песках пустыни. От какой же такой обиды Человек покидает святыни?
* * * Здесь вся обстановка – живой натюрморт. Цветы (иммортели) в богемском стакане, Картины о подвигах рыцарских орд, Пейзажи. Такие найдешь только в раме!
Патетика патин и чернь серебра, Хрустальное пение, блеск самоваров, Ряды фолиантов под палыми бра, И впалые щёки, и тень окуляров.
Зашторены окна от солнечных брызг. Что скрыто в следах чернокнижца-графита? Бесплодная завязь и вязь алфавита? А может, шедевр? Поэтический риск.
Заблудшей овцой бродит стих на безлюдье. Затеплится мысль – обожжёт и. солжёт. Слова, как дела, не сулят вечных льгот. А слава сродни смыслу всех словоблудий.
Всё прошлое здесь. Из музейных веков Глядят на ценителей эти картины: Когда-то – «поделки богемной рутины», Теперь – «вдохновенная кисть мастеров».
. Увяли цветы на фасадной куртине. Пейзаж облинял, стал как серый бетон. Из чёрного хода доносится стон: Спускается раненый рыцарь. с картины.
* * * Воздух тяжелый и хмурый. Серым, сырым тротуаром Топал мужчина понурый, Тяжко дыша перегаром.
Плюнул потухшим огрызком В мимо прошедший автобус: Грязью водитель обрызгал. - Чтоб тебе дали. антабус!
Он ускоряет походку, Полон тревог, бедолага: - Скоро откроют. На водку Не было б только аншлага.
У магазина толпища. Дверь винотдела открыта. Лезет он, глазками рыща: - Где ты, моя Маргарита?
Здесь она. Старая сука, С носом, как выжатый фаллус. Тарой набитая сумка. - Здесь я – твой любящий Фауст!
. Жизнь износилась, как риза Модного в бытность фасона. Бывший актёр и актриса. Лучшие роли сезона.
19-е апреля 1980 г.
ПЕСНЯ СТАРОГО АРТИСТА
В моей душе запела боль. Не стал смычок я канифолить. Но не виню я канифоль - Мне просто скрипку жаль неволить.
Ведь пальцы уж давно не те, И слух предпочитает ныне Один минор. Вы помните? Меня дразнили: «Паганини!»
Судьба прислала мне конверт. Читая, прячу я улыбку: «Жизнь - недоигранный концерт. Но не вините в этом скрипку».
ХРАМ СВЯТОЙ РИПСИМЕ В ЭЧМИАДЗИНЕ
Облик церкви печальный и строгий. Потемнели все стены и свод. Здесь, у врат, на священном пороге Не толпится, как прежде, народ. В суете позабыли святую, Ty, чьим именем храм наречён, И старинную правду простую: Кто не помнит родства – обречён! Но не зря виноградные кисти На стенах изваял чудодей. Это символ отраднейших истин, Что взрастил сам Христос для людей. Возвращаются к жизни святыя. Из камней вырастает лоза. Не засыплет земная стихия Обращённые к небу глаза! Там, где слёзы – в Москве ли, в Париже, В Ереване иль на Колыме, - Ждут тебя, поскорей приходи же С виноградной лозой, Рипсиме!
АКРОСТИХ В ЧЕСТЬ М. П.
Маэстро, верю, ты способен Играть и на прутках плетня, Хотя рояль вполне удобен Аккордами пленять меня. И пусть в отличье от Ирины Ловлю я шарм твоей игры, Увы, лишь с помощью старинной Пластинки, что звучит с иглы. Люблю и форте я, и пьяно: Едва заслышу твой аккорд, Тотчас забуду звон стакана; Нектар в нём, правда, первый сорт. Ей-ей, и с музыкой комфорт! В восторге трезвом от оркестра Ура кричу тебе, маэстро! Соперник муз, игра – твоя! О, как мы за успех твой рады! Родные, близкие, друзья – Общеизвестные фанаты. Кому обязан ты судьбой? Любимейшим отцу и маме, Единоверию меж вами, Творцу, - да будет Он с тобой!
14 апреля 1997 г.
* * * Их тоже прельщает японская тема. Не столько театры кабуки, ноо… Скорей «Баттерфляй» иль «Мадам Хризантема» и гейши, конечно, но… без кимоно.
А боле всего японисты горазды на «Хонды», «Ниссаны», «Тойоты» и «Мазды», на «Сони» и «Саньо», «Хитачи» и «Айва»… Для субинтеллекта нет большего кайфа.
* * * Ухватись за мажорные струны И до самого неба звени, Чтоб на тучах играли перуны, Как на скрипках, все грозные дни. Лучом солнца над нотами радуг, О, Маэстро, взмахни – да смелей! Чтоб царил гармоничный порядок, Светомузыкой Землю залей!
18-е ноября 1983 г.
ПЕРЕД КАРТИНОЙ МАТИССА "РОСКОШЬ" (ЦЕНТР ПОМПИДУ)
Ж.Г. Мир вдохновляется священной красотой! Художник женщину боготворит в картине. Как полагается влюблённому мужчине, Склонился он пред женской наготой. В ней величавость смотрится и нежность, И та, исполненная тайны, безмятежность, Что страсти гордые смиряет добротой. И мне позволь перед тобой склониться И женственностью светлой озариться, Чтоб мог блаженно вдохновиться, как святой.
* * * Оскал искусства! Чудо! Сила! Да! Челюсть лошади из «Герники» красива! Так улыбается бессмертье Пикассо. А мне поймать бы хоть Пегасика… в лассо.
В. М., СОЛИСТУ ОПЕРЫ В Г. ДЕТМОЛЬД (ФРГ)
О, бас великий! Ты отныне Стал эмигрантом, - русский бош! (Прости за брань). Ты и в помине Теперь не будешь слыть как «бомж». Известно всем, что дело - в шляпе! Спорится ж дело лишь под ней. С умом и сердцем пел Шаляпин, Душевней всех и всех умней. Как он, за труд бери в уплату Не токмо тыщи, - даже цент. Но в пенье пусть для нас в усладу Расейский слышится акцент!
26 декабря 2001 г.
ЗНАКОМОЙ КРУЖЕВНИЦЕ НА ПАМЯТЬ
Хоть и в разных мы концах, Но одно у нас в сердцах. Мы на кружеве цветы – Я и ты – для красоты. Нет сомнения и в том, Что в плетении цветном Есть сокрытая от глаз Нить, связующая нас. Хоть и в разных мы концах, Но одно у нас в сердцах – Красота! – ей жить с людьми, В ней Любовь цветёт и мы.
* * * Да, он всего лишь «подражатель». Кому. Нет, не таким, как ты. Он, подражая, продолжатель Таланта чистой красоты!
В твоём он мнении «вторичный», Как отражённые лучи. Но свет есть свет, равно первичный – Зерцала, солнца иль свечи.
Что значит «Не оригинален!»? Чужд модернистской суете? Remember Newton’s apple fallen* Да! Гениальность – в простоте!
*Вспомни упавшее яблоко Ньютона (англ.).
13-е января 1999 г.
* * * …искусство, поставившее себе целью поставку потех для богатых классов… есть не что иное, как проституция. Л. Н. Толстой
Ну, кто ещё готов их развлекать – балованных судьбой детей мамоны, умельцев стричь преступные купоны и где попало прибыль извлекать?
Пусть шоу музыкальных недоносков ввергает их в экстаз или оргазм от повторения все сорок раз одной и той же фразы подголосков.
Овации что гром средь бела дня, и визг, и свист – под эти звуки муки ввысь исступлённо фаны тянут руки, как грешники из адского огня.
А то пускай и киносупермены с плеядой звёзд из сексуальных сект дрочат им импотентный интеллект, чей пунктик – курс валютного обмена, а может, даже гольф иль казино, а может, пляж в какой-то новой Ницце, иль вкус исконно аппенинской пиццы, иль истинно шампанское вино.
Мне всё равно! Кайфуйте и плодитесь, икру мечите в реках суеты, тем заполняя время пустоты. На большее вы, лохи, не годитесь!
* * * Мне б кавказское долголетие, Выпил бы я всё вино Кахетии – И стихи свои по свету пас… Сколько бы заблудших душ я спас!
* * * Владимиру С. Я рад, что ты достиг спасительных высот Гармонии, служа Победе и МузЫке. Но было, к счастью, и наоборот: Тебе! служила Музыка и Нике.
* * * О, властный критик музыкальных сфер! Как только хлопнешь ты в железные ладони И крикнешь «Браво!» - вторит весь партер, Весь зал тотчас гремит на твой манер, И сам Артист перед тобой – в поклоне!
* * * Когда открыто говорят И перемен открыто ждут, «Его Величество Театр» Смелеет, как придворный шут.
* * * - О, ревностный поклонник красоты! Увидев прелести земного мира, Какой же вывод сделал ты? - Всё тот же. Ну…насчёт кумира.
* * * Все краски и цвета палитры Он находил на дне… поллитры.
* * * Рождает струнная утроба Глухой потусторонний звук… Но всё равно с тобой до гроба Твой форте пьяный старый друг!
МЕЧТАВШЕМУ УМЕРЕТЬ В ПАРИЖЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО…
Вся надежда на Париж, город мод а-ля prestige, артистический Эдем с гениальностью богем.
(Но стоит ли этой мечты нынешний Париж?)
Буханка хлеба, изображённая художником, в отличие от буханки хлеба, испечённой пекарем, никогда не черствеет.
Главная опорная точка в философии и искусстве – твоя точка зрения.
ЭФИОПСКИЙ ЗЛАТОУСТ (1932 – 2012)
В пору моего знакомства в Аддис-Абебе (1970) с Афеворком Текле имя этого художника было уже известно во многих странах мира, где устраивались выставки его работ. Он был первым африканским художником, получившим звание Почётного члена Академии художеств СССР (1983), а с 1992 стал Почётным членом Российской академии художеств. С каждым визитом в Москву после 1980 Афеворк непременно бывал у меня в гостях. Очерк об эфиопском «Златоусте» (так переводится его имя с амхарского языка) можно прочесть в 21-й главе моей книги «В стране последнего негуса» (2008), из которой я привожу коротенький отрывок: «Большинство наших с Ириной гостей обычно составляли женщины. Афеворк вёл себя с ними непринуждённо, был всегда вежлив и предупредителен, быстро схватывал юмор, не прочь был и сам пошутить. Он видел, понимал, чувствовал, что нравится женщинам. И, словно желая загодя оградить себя от излишнего к нему интереса со стороны Ирининых приятельниц, он доверительно, с некоторой печальной иронией в голосе, однажды сказал ей: «А ведь я – монах в миру…». Я знал это, но никогда не показывал вида, что знаю. Более того, я не придавал этому никакого значения. Главное, я не сомневался в том, что Афеворк умел разглядеть, оценить, а затем и достойно воплотить в портретном жанре женскую красоту и величие. Может быть, поэтому в своём дружеском экспромте-послании (с устным переводом на английский) я так настойчиво убеждал его как-то за ужином, что…
Искусство – это женщина, Красивая, ревнивая… Она С тобой навек самим Творцом повенчана, Ты кубок жизни с ней испей до дна. Служить Красивой – не простое дело. Ты ей довериться обязан, как судьбе. Всю душу ей отдай и тело, Тогда она откроется тебе. Еще сложнее угодить Ревнивой. Она чувствительна ко всем мирским страстям. Она упрямо хочет быть счастливой, Ревнуя блеску славы и. властям. Так что вертись, на то ты и мужчина. Ты сам избрал все тяготы венца. И все же благодарная судьбина Любимой женщине быть верным до конца!»
ЛЮБОВЬ К ИСКУССТВУ
Искусство требует жертв… от спонсоров!
МЫ НА СЦЕНЕ ЖИВЁМ…
Мы на сцене живём, на арене. Не всерьёз – наши слёзы, мой друг. Если стал вдруг актёр на колени, Это просто сценический трюк.
Зритель – тоже актёр иль актриса, В лицедейство весь зал посвящён. Но у каждой души есть кулисы: Постороннему вход воспрещён!
Представление кончится скоро. Сколько было и смеха и слёз. Не берите примера с актёров, Не играйте друг с другом всерьёз. ……………………………………
А поэты порой несерьёзно Заливаются под соловья. Не судачьте о них слишком грозно, Их слова – это только слова.
САМООЦЕНКА РОЖДЁННОГО ПОЛЗАТЬ
От Божьего дара не уползёшь!
ИНТЕГРАЦИЯ В МИРОВУЮ КУЛЬТУРУ ПО-ТУЗЕМСКИ
Мы племя Бумбо-Юмбо, Мы за EXCHANGE культур. В бордели разных наций Мы поставляем дур.
ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ПО-ТУЗЕМСКИ
Мы племя Бумбо-Юмбо, Мы учим, как TO WRITE: Высасывай из пальца, В носу не ковыряйт!
ЗАБОТА О РОДНОМ ЯЗЫКЕ ПО-ТУЗЕМСКИ
Мы племя Бумбо-Юмбо, Мы свой язык храним. Чтоб он не износился, На ENGLISH говорим!
ИЗ КНИГИ ВАДИМА РОЗОВА «ЦВЕТЫ В ЯПОНСКОЙ ВАЗЕ» (2011 г.) В стиле хокку и танка
В ПОИСКАХ ВЕЧНЫХ ЦЕННОСТЕЙ
По магазинам пробегал день. Джоконду так и не встретил.
ОБОЗРЕВАЯ «ШЕДЕВРЫ» АВАНГАРДА
Глупо думалось, будто глупость думает, что она глупа.
Слышатся битлы Из деревенской хаты. Из хлева: «Хрю-хрю…»
Памятник Барду. У подножья тоскует парень с гитарой.
А кто-то хнычет: железный рыцарь «Феликс» где-то ржавеет…
Памятник коню или седоку с шашкой? – знает лишь скульптор.
Голуби любят на головах бронзовых помёт оставлять.
ВО ИМЯ ПРЕКРАСНОГО
Розы, поверив, что их красой торгуют, всё равно цветут.
ВПЕЧАТЛЕНИЕ В ЗИМНЮЮ НОЧЬ
Белой вуалью окутан спящий город. Стиль Клода Моне.
Звёзды толпятся… Как тёзки их на сцене в конце концерта, когда они все вместе выходят спеть – о дружбе.
О ТАЛАНТАХ И ПОКЛОННИКАХ
«Запел наш Петька! – Заволновались куры. – Не кукарЕку, А просто хрип какой-то Со свистом вперемежку!»
Запел и Мишка. Он высосал из лапы Рык «До-ррре-рррЕ-до!» - Продолжив: «До-ррре-мИ-фа- Соль-лЯ-си-дО-ррре-мИ-ррре…»
За ними Ося. «Ия! Ия!» - вопил он. Вот вам и трио! Концерт прошёл на славу. Но соловью – на горе.
«Как гарррмонично! – Вран каркнул. - Бррраво! Бррраво!» Сорока тоже: «Ваш крррик души – вне кррритик И ррразных там гррраматик. »
В восторге прыгнув, Слон наступил на ухо Всем меломанам. А графоман «под банкой» Пять РЭНГА* слил в «Стихи.ру».
* В своей статье «Поэзия японских трёхстиший (хайку)» известный востоковед Е.М. Дьяконова писала: «рэнга (жанр, возникший как приятная забава в 12 веке) могла состоять из заданного числа пятистиший и сочиняться как несколькими, так и ОДНИМ (подчёркиваю – В.Р.) автором. Одноавторские рэнга назывались «ДОКУГИН» (букв. «один человек»). Каждая из рэнговых «цепочек», представленных здесь, состоит из пяти танок-пятистиший.
Он жил прогрессом Искусственных новинок. Кляня реальность, Он разрушал каноны Гармонии в Искусстве.
Дробя на части, Размазал по холстине, И вставил в раму Им расчленённый облик Того, Кто был Распятым.
Абстрактный образ Страстей и мук - безжизнен; Не вызывая Ответных чувств, рождает Лишь склонность к умозреньям.
Его работы Иной раз искушают: «Талантлив дьявол! Как будто банки красок На полотне взорвались. »
Сказать конкретней, Абстракция в картинах Есть эхо ада И хаоса вселенной! – В сознанье затемнённом.
О, пресыщенье Миллионерских вкусов! Оно так жаждет Модерна, авангарда – Всего, что не похоже!
Не жалко красок, Полос и закорючек, Кругов, квадратов, СимвОлов многозначных, И клякс, и грязных пятен…
Аттракционный, Какой-то «изм» абстрактный Художник выдал, Чем тронулся богатый – Законодатель моды.
Такие могут! Такие покупают И выставляют, Бессмыслицу толкуют, Невежд дурача бойко.
Пошла раскрутка! Рекламе платят щедро… Художник – в славе! И меценаты там же: Не зря у них «шедевры»!
Протуберанцы Кипят от злости, видя, Как обогнали Мы князя тьмы на трассе С названьем «Путь Прогресса».
Гигантский камень Из дьявольских пределов Летит нам в спину… Так ревность хочет разом Прихлопнуть нашу фору.
Планетный стержень, Пытаясь уклониться, Смещает недра, Вулканы пробуждая, Вздымая океаны.
Но неизменны Под кистью Хокусая Волна и Фудзи: Во времени застыли, Как все плоды Искусства.
О, Совершенство! Тебе прогрессы чужды. А там, где вечно Алкают улучшений, Ты – только брэнд комфорта.
Предмет искусства Своей цены не знает, Пока однажды Не станет он товаром Со стоимостной биркой.
В каком-то смысле, Прямом и переносном, Шедевр бесценен, Пока аукционщик Не стукнет молоточком.
Венец Творенья! Поторопись на биржу Трудов посильных И, спросу повинуясь, Продайся подороже.
Учти, что нынче Не в счёт: национальность, Религиозность, Ориентир либидо, Невинность, честь и совесть.
Пока живётся, Не задаёшься целью Существованья… Но всё ж придёт день судный И стукнет молоточком!