В шатенстве карих глаз Кармен. |
В скупой манерности веков, Одна лишь высшая награда Есть — тридцать три ступени ада И ровно столько же кругов.
И как по Фрейду, нам из снов, Струит электрами лампада. Периодом полураспада, Мир сжат в пульсации висков.
И в этом казус — каждый раб Своей религии и веры. Мы все друг другу — Люциферы.
Сюрреализм — жабо из жаб. Но даже в честь кончины света Мне лень писать венки сонетов.
Мне лень писать венки сонетов, Борясь за стройность женских рифм. Великомученик Сизиф Раздавлен глыбою терцетов.
Мне лень — правдивее ответов Никто не даст. «Семь против Фив» Не просто одинокий миф: А гений против рифмоплетов,
Всех тех, кто выбрал мрамор форм, Нетленный, но громоздкий камень. Ведь если искра между нами,
И будто в ноздри хлороформ, То рифмы жмут — о, сонм скелетов! Балонь — не кузница поэтов…
Балонь — не кузница поэтов, И здесь не выкован тот меч, Чтоб наковальню в раз рассечь И тишину волновых метров,
Метровых волн, ливанских кедров — Громоздко: умереть — не лечь. Все домовые — шасть — за печь, Когда вносили пересветов
В дом, мухи смотрят с потолков. Восточный угол; гвозди — в стенки. И посиневшие коленки
И сбитый крантик башмаков. Не ключ c оков — твои расценки, А наковальня их оков.
А наковальня их оков — Кровать, незастланная в спальне. И мавры чтоб не ревновали — В ней жалюзи от потолков.
Я долго жил средь простаков, В их площадной опочивальне, Мои ночевки на вокзале Культур, религий и веков
Во мне, как в сургуче печатка, Но всем векам моя перчатка: Все — пыль, в сусеках сундуков.
В местах блаженных спозаранку В рубахе, швами на изнанку, И отрекусь — не от грехов.
И отрекусь — не от грехов. И отрекусь ли? Кто же знает! За веком век вбивает сваи В гроб наших будущих домов.
В дом наших будущих гробов С дождем с небес вода вскользает, И над кострами черной стаей Зонты, чтоб жарил черт волхвов,
А то их много… И поэтов — Всех, кто однажды посягнул Из честолюбия — в разгул —
Крапать армаду из сонетов, Кто от катренов не уснул, И от нетленности терцетов.
И от нетленности терцетов, Устанешь, как от брачных уз. А мухобойкою от муз — Журнал хозяйственных советов.
Придет весна, за нею — лето, Изгиб шоссе уходит в юз… По рекам стайками медуз Венки, и обморок корсетов.
Скамейки, парки, вздохи, «ах», Пломбир, застывший на губах, И одиночество аскетов.
И в набежавшей тишине, Дерутся кошки при луне — Их дуализм — не для эстетов…
«Их дуализм — не для эстетов, — Про cон дневной сказала ты, — В нем тайны нет, а пустоты С меня хватает в жизни этой».
И ускользнула по паркетам… Ты знаешь, быть с тобой на «ты», Так сложно, что я стал святым, И житие мое воспето.
Но все равно теряюсь я В скупых фрагментах бытия, Издержках, храмах без основ,
С пробитым сводом, vadis quо? Юнг стих слагает про него, И рифма — не для простаков…
И рифма — не для простаков, В куплетах наших отношений. Мы обвенчали наши тени, А сами: двое чужаков.
Твои глаза глядят из снов, Но знала б ты, как надоели, Свиданья в этой акварели Ночных ведений — нету слов.
Ты исчезаешь каждый раз Чтоб возвратиться так нежданно. И снов свой мир обетованный
Я забываю, больно это… Вся наша жизнь, в осколках лета, Погребена под грудой фраз…
Погребена под грудой фраз Вся наша странная эпоха… Из ребер, стиснутых для вздоха, Не сотворить тебя за час,
За день, за вечность… Как сейчас, Я помню солнца луч с востока, И наказание жестоко: Два наших сросшихся плеча
Расстались. Тонкий холод стали… Делимость — упрощает счет. Но в том, что мы с тобою стали
Людьми — в том неба недочет. Нет хирургии расставанья, Тысячелетнего созданья…
Тысячелетнего созданья, Такие новые черты… Признайся, это снова ты, Вошла в гробницу мирозданья?
Я помню наши все свиданья: Костры, вулканы и кресты, На плахе белые цветы И розой красной клеймованье,
Собор с пылающим порталом… Ты из Мадонны — ведьмой стала, И кареглазою Кармен,
Чулки, зрачков вечерних плен. И ты сама в сей жизни как Строка — изящна и легка.
Строка — изящна и легка — Всегда написанная кровью. А все другое, по условью, Дает орлиная кишка.
И мысль (она, наверняка), Ползет морщиной по надбровью, И паучихой, участь вдовью Кляня, вплетается в века,
Чтоб щеголять бы был горазд Ей каждый мнительный схоласт, Работой искупляя грех.
Но вечнее религий всех, Шатенство твоих карих глаз, И ближе сердцу мне сейчас…
И ближе сердцу мне сейчас, И от него вдвойне далече — Адаме, первый человече, Кадмонством расщепленный в нас.
Весь мир — лишь ростань перефраз.. На долготе противоречий, Начало зыбко — жгите свечи, Чтоб Гринвич не отстал на час.
Дыра — черна. И мнется время, В комок простым черновиком. То, что давлело надо всеми
К ногам спадет. Босяком, В грозу стираю из сознанья Строфы обычной очертанья.
Строфы обычной очертанья Куплета четкий силуэт… Как просто после стольких лет, Химерам бросить в растерзанье,
Что расцвело тогда в сказаньях. Без апеляций сердцем: «Нет». Да, месть. Но с трещиной завет; Рукой создателя — созданье
Уже давно заклеймлено. Не кровь твою — мое вино, Я поднимаю сквозь века
За часть себя. Да, мы в двоем Рассечены, но крепче (в том), Чем вязь сонетного венка.
Чем вязь сонетного венка, Терзать, противясь приговору, Я завернусь, не в плед, а шторы Окна, пугаясь сквозняка…
Хоть поступь времени легка, Но след глубок; морщинясь, поры На стекла дышут. Солнце скоро Желтком свернется в облаках.
На книжных полках — переплет: Узнать, что в прошлом нас не ждет, Но что я выдерну из снов?
Страница, строчка, канделябр… Что мне пророчит Абеляр В скупой манерности веков?
В скупой манерности веков, Мне лень писать венки сонетов. Балонь — не кузница поэтов — А наковальня их оков.
И отрекусь — не от грехов, А от нетленности терцетов. Их дуализм — не для эстетов, И рифма — не для простаков.
Погребена под грудой фраз Тысячелетнего созданья Строка — изящна и легка.
И ближе сердцу мне сейчас Строфы обычной очертанья, Чем вязь сонетного венка.